Бистро закрывалось в одиннадцать, а мы засиделись позже полуночи. Однако из уважения к Барсаку хозяин тихо дремал в плетеном кресле возле своей вымытой кроваво-красной стойки, а жена его шила.
— Ой! — воскликнула Катя. — А как же вы доберетесь теперь домой, на левый берег? Метро уже закрыто, и такси в это время на «Холме мучеников», то есть на Монмартре, не поймаешь.
— Вы водите машину? — спросил Андре. — Да? Так возьмите нашу «симку» и поезжайте. А завтра Катя заберет ее.
— Не-е-ет, без прав и не зная дороги не рискну.
— Такой храбрый, собираетесь ставить в СССР картину об Африке, а прокатиться без прав по Парижу остерегаетесь? — засмеялся Барсак.
— Остерегаюсь. Связывают обязательства перед африканцами, — ответил я с улыбкой, однако вполне искренне.
Мы расстались в начале второго, треть дороги шли с Олегом пешком и только где-то в центре поймали такси.
Июнь!.. Июнь… Километры пешком по Парижу, десятки километров в душном, грязном парижском метро. Неужели неудача и я никого не найду?
Я уже виделся с Баширом Туре, но его внешность… Нет, это не Мусомбе. Его прообраз Туре сыграл на сцене, не в кино. Экран все приближает, укрупняет. Лицо актера — мир, через него мы познаем движение мысли и чувства, личность артиста и персонажа. Острые, мелкие черты лица Туре свидетельствуют об уме, но в них отсутствуют величавое простодушие, доверчивость, сила.
Мы едем в «Музей человека», где назначил мне встречу Робер Лионсоль, он работает ассистентом в отделе палеонтологии, когда нет ангажемента на телевидении или в театре, — неожиданное сочетание: артист и ученый. «Музей человека» помещается напротив Эйфелевой башни, во дворце Шайо.
Скоростной лифт бесшумно бросает нас в подвал дворца, и мы долго идем подземными коридорами среди экспонатов запасника, вглядываясь в схемы скелетов и черепов и фотографии наших далеких волосатых пращуров с трагически вопрошающими близко посаженными глазами. Наконец находим отдел, в котором работает Лионсоль. Он высок, корректен, в рабочем халате. Как все французы, он полагает, что наилучшее место для деловых бесед бар. Снова бесконечные коридоры, взлеты и падения в лифтах. В баре «Музея человека» темновато и пусто и даже нет бармена. Лионсоль перелистывает французский перевод «Черного солнца», но я уже понимаю: молодой ученый не может играть Мусомбе, — безвольное лицо, лишенное этнической определенности.
Позже, прочтя сценарий, Лионсоль звонит мне в гостиницу и говорит, что воплотить мощный, противоречивый дух героя не в его силах.
Моя тревога растет, я плохо сплю. На рассвете в душном номере с цветочками меня охватывает отчаяние: неужели опять меня ожидает неудача?
С Джеймсом Кембелом мы условились встретиться вечером в кафе «Флора», бывшем пристанище экзистенционалистов (Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар). Поблизости от «Флоры» глухие строения Сен-Жерменского аббатства, заложенного в шестом веке, а напротив оживленный «драгстор» — аптека на американский лад, заведение, в котором есть все: забегаловка, ресторан, кино, стойки и прилавки с товарами. Здесь можно купить в любой час дня и ночи жевательную резинку, газеты и журналы всего мира, лекарства, галстук, фотоаппарат, сувениры. А между «драгстором», старым аббатством и «Флорой» в клубах едкой пыли экскаваторы перетаскивают землю и бьет, грохоча, стальной, смазанный маслом молот: ремонтируют клоаку.
В кафе все столики заняты. Свободен только один, но он заказан, объясняет Олегу гарсон, мадам Брижит Бардо. Если мы ненадолго, то можем столик занять.
Мы уселись, и я разглядываю публику. Опять появляется гарсон и предупреждает: звонил Джеймс Кембел, он немного опоздает, у него репетиция на радио.
Напротив нас сидит на табурете болезненный юноша в камзоле, с женской прической и, глядя собачьими глазами в лица посетителей, играет на виолончели Брамса. Играет хорошо. Но редко кто кинет ему на колени франк.
Я оставляю Олега ожидать Кембела, а сам отправляюсь прогуляться вокруг кафе. Темнеет. Хиппи со своими девушками, одетые в самые невероятные наряды — плащи, попоны и ризы, бродят вдоль веранд брассери и баров, или лежат на асфальте и целуются, или торгуют дешевыми колечками под роскошной витриной уже запертого ювелирного магазина, или торгуют своими стихами, написанными цветными мелками прямо на панели. А какая-то пара длинноволосых спит на траве под стеной аббатства. В корзинке для белья плачет их ребенок. Но родители не слышат его лепета и бессвязных жалоб — все заглушают скрежет экскаватора и грохот молота.
Я возвращаюсь в кафе, и в этот момент появляется Кембел — африканец с арабским профилем и сонными ироническими глазами. Он в старом плаще. На голове его вязаная белая сенегальская шапочка. Извинившись за опоздание, Кембел садится и говорит небрежно:
— Сегодня я действительно был занят. Это исключение. Мое основное занятие — не иметь никаких занятий.