Совсем иной мир составляли советские негры, приехавшие когда-то из Америки, и их дети. Эстрадный актер Боб Цимба, артист и общественный деятель Роберт Росс, шестидесятилетний танцор Тито Ромалио, научная сотрудница Института Африки Лия Голден, их дочери, сыновья и родственники — все они у нас снимались и жили одной большой семьей, мало участвуя в развлечениях студентов-африканцев.
Вечерами гостиница «Кубань» становилась похожей на огромный приемник с мягко освещенной шкалой окон — звучала музыка. На балконах студенты и студентки покачивались в ее меняющихся ритмах. Они могли танцевать часами. Иногда к ним присоединялась высокая изящная Джемма Фирсова с головой змейки. Актриса и режиссер-документалист, она играла в «Черном солнце» француженку Николь. А наш Джон Барт — Николай Гринько с грустноватой и доброй улыбкой Антона Павловича Чехова, которого он так тонко изобразил в «Сюжете для небольшого рассказа», сидел в теплой полутьме садика перед гостиницей, поглядывая на балконы с покачивающимися гибкими темными фигурами.
…Часы бьют двенадцать, и мы на Ломоносовском кричим «ура», и элегантный Амбруаз Мбия с обритым черепом произносит речь.
— Я думаю, это самая неожиданная встреча нового года для каждого из присутствующих… и вообще в нашей жизни. Ни я и никто из вас, я уверен, не могли предположить, что судьба соединит нас в эту ночь в Москве, в этом доме, за этим столом. Мы разные люди. И даже люди разных рас и живем в различных жизненных условиях — в Советском Союзе, во Франции, в Африке. Сегодня мы пользуемся гостеприимством семьи Спешневых и задаем себе вопрос: что нас объединило? Ну конечно, инициатива нашего автора и режиссера. Но только ли она? Я видел его фильм «Тысяча окон», где показан человеческий эксперимент под крышей Московского университета. Молодые люди из многих стран мира в какой-то момент почувствовали себя членами единой всечеловеческой семьи. Теперь мы сами стали участниками подобного эксперимента. Нас объединили Патрис Лумумба, совесть, профессия и, смею думать, дружба.
Это верно. Амбруаз сблизился с моей семьей, подружился со своим сверстником, замечательным оператором Юрием Марухиным, с гримером Гришей, с молодым архитектором Семпсоном Ампонсо, играющим вице-премьера.
И все ценили в Амбруазе не только талант и обаяние, но и профессионализм. Ему глубоко чужды были актерские претензии, прикрывающие, как правило, отсутствие подлинного артистизма.
Была у нас на первый взгляд смешная, но в действительности серьезная техническая трудность: в первой половине фильма Мусомбе с волосами и бородой, во второй — после побега — обритый. А снимать картину подряд невозможно, и, стало быть, надо Амбруазу убрать волосы. Я, естественно, колеблюсь: артисту придется играть в парике, с искусственной бородой.
Амбруаз садится в гримировальное кресло и, улыбаясь, поворачивается ко мне:
— Решайте. Я весь в вашем распоряжении.
— Бреем! — решаю я.
— Отлично. Я готов.
И Гриша не без трепета выстригает машинкой в волосах Амбруаза опасную дорожку.
В первый съемочный день разбита традиционная тарелочка, выпито шампанское, и мы со всей нашей громоздкой техникой забираемся во внутренность самолета, стоящего на запасной полосе минского аэродрома под июльским солнцем. На воздухе 30 градусов, внутри самолета, когда горят осветительные приборы, все 40.
Амбруаз в металлических наручниках уже час лежит на полу кабины, под нависшим над его лицом тяжелым башмаком наемника Фредди-Африки, которого играет эстонец Рейно Арен.
— Вы устали? — спрашиваю я. — Выдержите еще один дубль?
— Конечно, — отвечает, с трудом уже дыша, артист.
…С бокалом в руке в нашей квартире на Ломоносовском Амбруаз продолжает новогодний спич:
— Мы прожили вместе шесть месяцев. Были, конечно, профессиональные конфликты, обиды, но мы выдержали. И, кажется, чему-то научились… чему-то важному для людей. — Он повернулся ко мне: — За здоровье автора рискованного эксперимента…
— Нет, нет, — прерываю я Амбруаза, — за успех всех участников эксперимента в новом году! За наших гостей!
— Огурчики, помидорчики, целовал меня милый в коридорчике! — радостно чокается со всеми Дута.
— Лотерея! — объявляет Солин, поочередно протягивая каждому шляпу со скрученными в трубочку бумажками.
Лотерея беспроигрышная.
— Это лучше, чем кино, — смеется Амбруаз, — в кино можно и проиграть.
Это правда. Мы еще не знаем судьбы нашего фильма.
Через полтора года Амбруаз снова приезжает в Москву в качестве гостя нашего международного фестиваля, впервые видит «Черное солнце» в дублированном варианте (картина снималась на четырех языках: французском, русском, плохом русском и английском) и на вопрос корреспондента, каковы его впечатления, восклицает:
— Колоссальные! Я, оказывается, говорю по-русски!
В тот же вечер он начинает понимать, что наш фильм ожидает бурная судьба в странах Черного континента.