Продолжая задавать Хаджи-Мурату вопросы относительно английского оружия, коим он снабжал басмачей, я все более проникался ощущением драматического одиночества его существования. Не знаю, что он делал, оставаясь без свидетелей в своей выбеленной и пронизанной солнцем комнатке, — играл шнурком от пенсне в золоченой оправе, листал словари или обдумывал, как перерезать себе горло? Думаю, аккуратный старичок с седыми волосами на косой пробор понимал, что прощения заслужить не может, что оно лишь временная дань его знаниям и раскаянию.
Сюжет фильма «Друзья встречаются вновь» тогда еще представлялся в самых общих чертах. Всадники воевали в пустыне. Это была их юность. Прошли годы, в пустыню пришла вода, вырос город-сад. Вчерашний друг стал врагом. Жизнь и время переменили всадников, которые встретились вновь. Сюжет ностальгический, и он косвенно обязан размышлениям о Хаджи-Мурате. Разумеется, Даньяр из картины «Друзья встречаются вновь» ничем не похож на Хаджи-Мурата — ни судьбой, ни внешностью. Он фигуру более плоская. Объединяет их, может быть, только одно — одиночество среди новой жизни.
Мы на раскопках новопарфянской Ниссы, воздвигнутой Александром Македонским на обратном пути из Индии, куда он, насколько помнится, не дошел. Нисса — холм, дворец и все строения засыпаны прахом времени. Экспедиция Академии наук роет неглубокие траншеи, на уровне капителей колонн. Нас привез сюда Давлат, молодой нарком просвещения. Он высок, у него маленькое красивое смуглое лицо и широкие прямые плечи. Он немногословен. О жизни и людях судит сдержанно, с доброй, застенчивой улыбкой, которая так неожиданно трогает уголки его сильных губ.
С нами на холме очаровательные дети, две маленькие девочки — дочери начальника гаража Туркментранса.
Я непринужденно с ними беседую, чувствую: ступни вязнут в песке, скользят вниз. Не придаю этому значения. И совершенно напрасно. Понимаю, что обрушиваюсь в траншею, однако продолжаю развлекать юных попутчиц. Наконец голова становится тяжелее ног, вижу над собой побелевшее от ужаса лицо нашего восемнадцатилетнего шофера-туркмена. Он вскрикивает, как птица, и теряет сознание, а я падаю в «тронный зал» Александра Македонского.
Мне удается счастливо приземлиться в глубине археологического колодца, между обломками амфор и острыми срезами камней. Пытаюсь сразу встать на ноги, но из этого ничего не выходит, — в левой ступне острая боль. Я прыгаю на одной ноге, кричу в синеющий надо мной квадрат неба:
— Люди! Я, кажется, свалился!
Издали доносятся обрывки слов, смех. Различаю голос жены:
— Да ну его, не обращайте внимания. Он вечно прикидывается.
Потом слышу — девочка что-то объясняет Давлату по-туркменски.
Наконец наверху, в квадрате небесной бирюзы, появляется атлетический торс моего друга, спутника и соавтора по двум фильмам Александра Александровича Филимонова. Он сразу понимает, что я не прикидываюсь, но прежде чем приступить к спасательной операции, выхватывает из футляра «лейку» и трижды щелкает затвором — я увековечен.
Нарком между тем растолкал чувствительного шофера, мужчины связывают поясные ремни и с трудом вытаскивают меня из жилища завоевателя мира.
От вершины холма до автомобиля Александр Александрович несет меня на спине, и я благословляю судьбу, что она мне послала в соавторы чемпиона СССР по академической гребле и мастера спорта.
Через три часа рентген и итог — трещина в щиколотке, но сдвинутого перелома нет. Придется лежать в июльском пекле гостиницы.
Лежу под мокрыми простынями. Сперва они кажутся ледяными, и от их стужи знобит. Потом становятся липкими и жаркими. Ночью сплю голый, и мне снятся перекатывающиеся пески, под которыми идет большая ящерица — варан. Я просыпаюсь от шелеста насекомых в слепящем свете лампы у виска.
Вспоминаю недавний путь. Запомнил его как неутолимую жажду. От Москвы до Ашхабада выпил сто шестьдесят стаканов чаю.
После Актюбинска чай стал мутный, с песком.
Песок окружал нас теперь со всех сторон. За окном вагона поворачивались зыбкие горбы барханов.
И вдруг я увидел мираж: в горячем мерцании дальних песков плыли каравеллы Колумба, белели женственно изогнутые паруса.
— Разумеется, — сказал сосед по купе, — корабли на горизонте принадлежат не Колумбу, а Каспийскому пароходству. И это не видение из прошлого, а всего лишь оптический обман — парабола нагретого воздуха перекинула парусники с Каспия в Каракумы.
Я пил чай, мираж среди пустыни все еще стоял в окне старого бельгийского спального вагона. Поезд замедлил ход и остановился перед семафором.
Я спрыгнул с подножки в песок. В нем можно было спечь яйцо. Сосед по купе, давно живущий в Туркмении, вспомнил в эту минуту, как прекрасна в пустыне весна, осыпающая темные кустики нежным лиловым цветением гелиотропа.
Поезд тронулся. Неизвестно откуда появившаяся косматая туча тельпеков помчалась за вагонами на верблюдах и пропала за барханами, как приветствие неведомого мира.