Марджанов равно принадлежит Грузии и России. Он ставил в Художественном «У жизни в лапах» Гамсуна, специально ездил в Норвегию, чтобы познакомиться с автором. Спектакль имел успех, но Марджанов из театра ушел. Великий театральный бродяга и фантазер, он ставил в обеих русских столицах и провинции комические оперы и трагедии, пантомимы и драмы и массовый революционный праздник на берегу Невы. Мечтал о «Мистерии-буфф» в Тбилиси, на горе Святого Давида, снимал фильмы, в том числе «Амок» по Цвейгу, «Овод» Войнич, «Трубку коммунара» Эренбурга. И снова собирается ставить в кино и обещает взять меня ассистентом: он знает, что в Москве я учусь в киношколе имени Б. В. Чайковского.
Меж тем многоярусный зал притих, начался спектакль. На сцене конструкция и четыре киноэкрана разного размера. Действие разворачивается на плоскостях и пандусах и на экранах. Там возникают специально снятые крупные планы персонажей и отдельные эпизоды. Персонажи «сходят» с экранов на сцену и снова «возвращаются» на белое полотно — Марджанов придумал латерномагику задолго до чехов, в 1928 году.
По окончании пьесы в зале поднимается невообразимый гам, и грохот, и крики, и толпа бросается к ложе бенуара, вытаскивает оттуда Марджанова, поднимает на руки и, словно на троне, несет его с пением через зал и фойе театра, выносит на проспект, где ожидают не менее сотни фаэтонов с желтыми свечами в фонарях. Я бегу вслед за толпой. На улице Константин Александрович хватает меня за руку, и мы усаживаемся в первый экипаж, и кортеж трогается и долго с песнями и радостными возгласами кружит по горбатым улочкам ночного Тбилиси, и на задних фаэтонах кавказские театралы постреливают в воздух, и разбуженные женщины и козы выбегают из дворов. И, разумеется, все это заканчивается ликованием в большом старом духане над Курой и братанием русских и грузинских поклонников таланта Котэ Марджанишвили.
…Когда мне было двадцать, а Михаилу Ромму тридцать, мы написали вместе сценарий большого рисованного фильма под названием «Тысяча восемьсот метров над уровнем здравого смысла» — трагикомедию о судьбе изобретателя в капиталистическом мире. Трагикомедию начали ставить, но потом как-то раздумали — причин не помню. У меня остался экземпляр сценария на папиросной бумаге. Во время войны, живя с Роммом по соседству, мы этот единственный экземпляр раскурили, и теперь наш совместный загадочный труд утрачен для человечества.
Когда мне было двадцать, а Ромму тридцать, произошло еще одно событие, и более существенное, во всяком случае, для Михаила Ильича. Был он человек разнообразно одаренный, по образованию скульптор, по практике жизни переводчик французской прозы, затем сценарист. Но хотел стать режиссером. Чтобы получить профессиональную сноровку, пошел ассистентом по звуку (существовала такая должность в те времена) к Александру Вениаминовичу Мачерету. Поработав на картине «Дела и люди», стал добиваться самостоятельной постановки. Ему обещали, но довольно туманно, в будущем. И вдруг как-то вечером звонит мне Михаил Ильич и говорит, что постановку дают и он должен срочно со мной посоветоваться.
Ромм появляется в моей мансарде над гаражом, и мы перебираем все его и мои сюжеты и находим их для дебюта неприемлемыми. Дирекция согласна поручить Михаилу Ильичу фильм для сельскохозяйственного экрана, и при этом немой, а в жизни деревни мы оба разбираемся мало. И самое ужасное — сценарная идея должна быть изложена руководству завтра до полудня: верстается тематический план. Мы оба волнуемся, фантазируем, кричим, но по здравом рассуждении сознаем, что настоящей идеи нет, а уже полночь. И вдруг меня осеняет:
— Миша, советскую действительность вы знаете слабо, а вам надо блеснуть. Вы переводили с братом Золя и, кажется, Мопассана, понимаете дух французской литературы, наконец, у вас есть чувство юмора, и вообще вы человек с ироническим носом.
— Какое все это имеет отношение к нашему разговору, простите меня? — взрывается Ромм.
— Самое непосредственное. Вы должны поставить для сельскохозяйственного экрана, — я сделал паузу и выпалил: — «Пышку» Мопассана.
Михаил Ильич испепеляет меня яростным взглядом и, едва разжимая маленький рот, устало шипит:
— Идиот!
Суть этой истории описана самим Роммом и журналистами, но без подробностей. Михаил Ильич вспоминает об этом примерно так: «С легкомыслием, удивительным даже для его возраста, мой приятель всерьез предложил мне снимать для сельскохозяйственного экрана «Пышку».
Да, и я не только предложил, но и настаивал, что это незаурядная мысль.
— Я пришел к товарищу серьезно посоветоваться, — продолжал в тот вечер Михаил Ильич, — думал, он понимает — решается моя судьба, а этот пижон советует мне дебютировать фильмом о французской шлюхе… в русской деревне.