Он протягивает букет. Я беру его и стою, уткнувшись в него носом, нюхаю и тяну время, чувствуя, как пульсирует каждая жилка в моем теле.
Картер нежно берет меня за плечи, отодвигает на несколько шагов назад, в прихожую, затем поворачивается и закрывает за нами дверь. Он берет букет, которым я прикрываюсь как щитом, и кладет его на консольный столик.
Затем обнимает меня.
Какое-то время мы стоим в тишине, просто вдыхая друг друга, пока он не бормочет: — Я ничего не принимаю как должное. Иди надень штаны, если тебе так будет спокойнее. Надень свои самые уродливые спортивные штаны. Надень железный пояс верности.
— У меня нет железного пояса верности. Даже если бы он у меня был, у тебя, вероятно, все равно была бы отмычка для него.
Он берет мое лицо в ладони и заглядывает мне в глаза.
— Она у меня есть, — дразняще шепчет он. — Зови меня просто Слесарь.
— Потому что открывать нижнее белье, застегнутое на все пуговицы, – твоя суперспособность. Это было в моем списке недостатков.
Картер морщит лоб.
— Ты составила список недостатков обо мне?
— Да.
— Он был длинным?
— Очень.
— Длиннее, чем в списке «за»?
— На целую милю.
— Вот дерьмо. Думаю, мне придется постараться.
— Ты можешь начать с поцелуя. Это был один из пунктов в списке «за»… твое мастерство в поцелуях.
— Да неужели? — Картер ухмыляется, самоуверенный, как пират, и довольный, как любой сорвиголова.
Он очаровательный. Обаятельный, красивый, неотразимый и восхитительный.
Какая катастрофа.
Я обхватываю его руками за талию, приподнимаюсь на цыпочки и целую его. Крепко.
Он жадно отвечает, страстно целуя меня в ответ, скользя своим языком по моему. Я прижимаюсь к нему, чувствую биение его сердца, восхищаюсь каждой его частичкой, но в то же время жалею, что мы встретились.
До него у меня все было хорошо. У меня все было просто отлично. Жизнь была хороша. Не захватывающая, но стабильная. У меня была моя дочь, у меня были мои подруги, у меня была моя работа, и я карабкалась по ступенькам карьерной лестницы с ясным взглядом, упорством и непреклонной решимостью, которые сослужили мне хорошую службу.
А теперь это.
Теперь Картер.
Я обречена.
Картер отстраняется, тяжело дыша и в замешательстве глядя на меня сверху вниз.
— Что?
— Оу. Я сказала это вслух, не так ли? — Мой смех звучит неловко. — Прости.
— Ты сердишься на меня?
— Нет, милый мальчик. Я, не сержусь на тебя. Наоборот. Я влюблена в тебя.
Мгновение он пристально смотрит на меня, выражение его лица напряженное, губы приоткрыты, глаза светятся надеждой.
— Правда?
— Да.
— Сильно?
Я улыбаюсь и убираю прядь волос с его лба.
— Боюсь, что очень сильно.
Картер так взволнован этим, что слышно, как у него перехватывает дыхание. Ликуя, он шепчет: — Это лучший день в моей жизни.
Я запрокидываю голову и смеюсь. Он целует меня в шею, рыча, как медведь, и покусывая мою кожу зубами, затем заключает меня в объятия и вздыхает.
— Спасибо.
— Ты не должен меня благодарить.
— Да, это так. Потому что сейчас ты покажешь мне свою спальню.
Я слегка отстраняюсь и приподнимаю бровь.
— И почему я должна это сделать?
— Так ты сможешь переодеться в свой самый уродливый спортивный костюм, а я смогу понаблюдать за тобой, пока ты это делаешь.
— Ты действительно хочешь увидеть мою спальню? Это не так уж и увлекательно.
— Это все равно, что сказать священнику, что Сикстинская капелла не так уж и интересна.
— Хорошо. Если только ты не начнешь молиться…
Я беру его за руку и веду наверх. Картер разглядывает все, что мы видим, – мебель, произведения искусства, ковровые покрытия, – как будто запоминает все это. К тому времени, когда мы добираемся до моей спальни, я убеждена, что он легко сможет ориентироваться в темноте.
Я отпускаю его руку и прислоняюсь к дверному косяку, жестом приглашая его войти.
Он заходит внутрь, принюхиваясь к воздуху. Посреди комнаты медленно поворачивается по кругу, так же тщательно осматривая предметы, как и при нашем появлении. На его лице благоговение и изумление, и мне приходится подавить улыбку.
— Как видишь это не святыня
— Это ты так думаешь. — Он подходит к окну и выглядывает во двор.
— Если ты пытаешься заставить меня думать, что планируешь ограбление, то это работает.
Оглядываясь через плечо, он улыбается мне.
— Я тебя пугаю.
— Немного. Почему ты улыбаешься?
— Потому что обычно именно ты пугаешь меня.
— Ты опять преувеличиваешь.
— Я никогда не преувеличиваю.
— Ты сказал мне, что я самая красивая женщина в мире. Это огромное преувеличение, не говоря уже о том, что оно фактически неточно и его легко опровергнуть.
Картер долго смотрит на меня с другого конца комнаты, а затем тихо говорит: — Если уж на то пошло, это было преуменьшение.
Конечно, он должен слышать, как сильно бьется мое сердце. Если нет, то я знаю, что он видит, как румянец разливается по моей шее, потому что я чувствую, как он окрашивает кожу и обжигает уши.
Отвернувшись от окна, Картер подходит к комоду и проводит пальцами по краю, останавливаясь, чтобы взять нашу с Харлоу фотографию в серебряной рамке, сделанную, когда ей было шесть.
