– Однажды я проснулся от того, что чуть не задохнулся во сне. Мне было восемнадцать лет, возраст, когда почти не думаешь о смерти. Среди ночи я оказался буквально раздавлен немой, удушающей болью. Она нарастала во сне и разрешилась в одной необычайно сильной вспышке, похожей на глухой взрыв. Отблеск боли исчез при пробуждении, но на смену пришёл животный страх. Секундами раньше я вдруг увидел, что на моей кровати, прислушиваясь к чему-то в темноте, сидит бродячая облезлая кошка, которую я видел накануне слизывающей с сухого асфальта капли тающего мороженого. Она, должно быть, пролезла в комнату через открытое окно. Я резко сбросил с себя одеяло вместе с кошкой и содрогнулся от отвращения, когда услышал сухой стук кошачьих лап по подоконнику. Животное исчезло в темном проёме окна. Я жил с родителями на восьмом этаже. Но, уверен, летящая с тридцатиметровой высоты лапами вниз кошка вряд ли была причиной охватившего меня ужаса. Так же, как не мог быть его причиной и страх смерти – он возник уже позже. Можно, конечно, сослаться на присущее мне преувеличенное чувство вины. Но такого рода объяснение вряд ли может считаться верным в моём случае. Ужас был непривычно сильный, а к чувству вины я привык, так как испытывал его с пятилетнего возраста.
Устройство издало звук механического удовлетворения, затем раздался глухой, едва различимый щелчок, и все отключилось. Спустя несколько секунд прекратил свою работу и вентилятор в углу комнаты, шум которого я не замечал до этой минуты. Адвокат приподнялся со стула, пожал мне руку и сказал:
– Второй сеанс психоаналитического сопровождения успешно завершён. Благодарю вас за проявленное усердие.
Произнесено это было развязным голосом, с оттенком нарочитой небрежности.
Я вышел на узкую, ползущую вверх улицу и пружинистым шагом зашагал по направлению к отелю. На вершине холма, перед тем как потерять из виду здание психиатрической помощи, оглянулся. Плоская тёмно-коричневая крыша, бежевые стены и плотно занавешенные окна. Не так давно построенное здание было похоже на коробку для обуви. Странное заведение, где утешают и дарят надежду на избавление даже самым бестолковым и косноязычным бедолагам. Надо только найти это здание и обратиться за помощью. Главное, принять такое решение – всё остальное происходит как по накатанной дорожке. Правда, с каждым новым посвящённым надежда получить право на проживание делается всё более призрачной. Опоздавшие будут вынуждены пенять только на себя.
Я дышал полной грудью, думая, что нахожусь на верном, пусть отчасти и кривом, пути. Это не мешало мне испытывать немую радость и наслаждаться простыми движениями своего послушного тела. Возле магазина, куда я повадился ходить за конфетами для Аллы, ко мне обратился пожилой господин. Блеснули очки, бледные губы растянулись в напряженной улыбке. Через несколько минут непрерывной, мягко приглушенной речи на непонятном мне фламандском диалекте он замолчал. Узкое лицо говорившего выражало едва сдерживаемую озабоченность, лоб был покрыт мелкими морщинками. Растерянный взгляд витал где-то поверх моей головы.
– Вы не здешний? Вы говорите по-французски?
Я приветливо кивнул, больше из нежелания затрачивать усилия на отказ, чем из любопытства. Мой собеседник необычайно вдохновился и заговорил на прекрасном французском:
– Мы, фламандцы, хоть и не любим французский язык (поверьте, у нас есть на это веские причины), но отлично владеем им. Заранее прошу простить меня, молодой человек, что обращаюсь к вам с такой странной просьбой. Не могли бы вы выслушать меня? Вы видите перед собой большого политического деятеля, исполнявшего в недавнем прошлом важные государственные функции.
Я мысленно сравнил случайного собеседника со своим прадедушкой и подумал, что фламандец проигрывает в этом сравнении и выглядит очень старым и больным. Когда он говорил, в глазах его играли безумные огоньки. Я стоял перед ним и не двигался с места, только иногда поощрительно вопрошая: “Et alors?”[3] или поддакивая: “La situation est vraiment tres grave”[4].
– Я говорю на восьми языках и был министром, а потом бургомистром этого города, часто обедал с дипломатами. Но ещё большего достиг в жизни мой сын. В двадцать девять лет он прошёл по конкурсу и стал председателем комитета по отбору и назначению судей самого высокого ранга. Вы понимаете, что это значит? Это значит – держать руку на никому не доступном, скрытом от посторонних нервном узле существующей власти. Мой сын живёт в замке на берегу моря, ездит по Брюсселю на машине с сиреной. У него есть всё, только с женой не повезло. Она изменяет ему, когда он уезжает по делам. Я много раз пытался его спасти, приносил доказательства измен. Но беда в том, что он никого не слушает, эта лягушка с расставленными ногами затуманила парню мозг и подчинила его своей воле. Мой сын – мазохист, меня же он считает выжившим из ума. Видит Бог, он дорого заплатит за свои заблуждения.
