Его переполняло удивление от собственного поступка и последовавшего за ним превращения. Он, будто пригревшаяся на солнышке ящерица, оставил свой ненужный хвост, за который его так крепко ухватили, и тихо выскользнул, поражаясь своей новой обрубленной сущности. Мир раскололся надвое – и он несся в нем, наслаждаясь полетом и неведением того, что там есть, в этой второй половине мира. Он сплел свои пальцы с ее пальцами, и непонятно было самому, что означал этот его почти инстинктивный жест: то ли он хотел, чтобы его взяли за руку и повели по этой неведомой для него половине мира так же, как его всегда кто-то вел по жизни раньше (а сейчас он плохо представлял, что делать с внезапно свалившимся на него чудом); то ли, наоборот, он сам собирался взять эту девушку за руку и, как дитя, тащить за собой в толчее толпы на шумной улице, где запросто можно потеряться…
Оксана подумала, что он, словно бутон, раскрыл ее сердце. Сначала наблюдал, как зеленый бутон набухает, открывая розовую макушку, а потом, не желая ждать, когда цветок потянется к теплу, распахивая и выворачивая наизнанку свои лепестки, просто, как мальчишка, решил посмотреть, каким будет цветок, раскрывая его дрожащими пальцами…
Домой возвращались по снегопаду. Нога Оксаны была еще зафиксирована бинтом, распухла, молния сапога под брючиной не застегивалась, и она шла, чуть припадая на одну ногу, подгребая навалившийся снег, словно ложкой капусту в борще, ухватившись за локоть Андрея, тащившего две дорожные сумки… Снегу навалило за ночь столько, что автобус не смог подъехать прямо к пансионату, застряв на полпути, и ноги утопали в сугробах, ровно в зыбучем песке. Идти было тяжело, казалось, что бредешь по мелкой горной речке, с трудом поднимаясь вверх по ее течению. Лес стоял точно засахаренный, густо обсыпанный мелкой снежной пудрой, отяжелевший, словно от поспевших плодов… Снег все сыпал и сыпал из низкого, нависшего над головой неба, казалось, готового обрушиться на голову толщей снега, съезжающего с покатой крыши над крыльцом. Было какое-то странное чувство, что будто в самолете завис в толще облаков и не движешься, хотя про себя хорошо знаешь, что на самом деле летишь с реактивной скоростью и пролетающие облака для взгляда снизу быстро меняют свои очертания… Сумки казались набитыми камнями, и Андрей слышал, как натружено заходится сердце, пытаясь догнать своего хозяина, ускакавшего за своей молодостью, мелькнувшей, будто беличий хвост среди поседевших веток – оставивший за собой голые, как обугленные, прутья по ходу своего движения, да облачко снежной пыли, весело припорашивающее узенькую тропинку. На душе было светло и муторно. Именно светло, но ничего не видно впереди, будто брел он сквозь белый туман, неожиданно сгустившийся и навалившийся на тебя, словно сон. Точно он еще спал, но сквозь тяжелое ватное одеяло сна уже слышал дребезжащий звонок трамвая, доносившийся с улицы, и голоса родных за стеной, звучавшие пока еще как шум, когда слов не разобрать, но знаешь, что они были произнесены, хотя даже и не пытаешься напрячься, чтобы их услышать: расслабленный и не желающий выныривать в холодное зимнее утро, возвращающее тебя к жизни искусственным дыханием ледяного душа.
Он не сказал бы, что его жизнь раздвоилась. Нет. У него была одна единственная жизнь: две женщины существовали в ней параллельно и он делал все возможное, чтобы они не пересеклись никогда.
