Я побрел домой только когда окончательно продрог от утреннего ветерка, а в парке стали появляться собачники, которые всегда приходили на смену бегунам. Я шел по асфальтовым дорожкам, наклонив голову, и медленно дышал, что всегда делал, чтобы хоть немного успокоить сердце. Только лучше не становилось.
В это воскресенье я не чувствовал весны и тепла в груди. Мне было холодно как в середине зимы.
В следующие выходные я не пошел в парк. В субботу проснулся так же рано утром, но несколько часов лежал в кровати, смотря в потолок и наблюдая, как комната постепенно наполняется утренним светом. Не хотелось никуда идти, ничего делать, ни о чем думать. Просто лежать, пока жизнь текла мимо меня.
Но если я рассчитывал, что за выходные это все пройдет, то я ой как ошибся. Всю неделю я чувствовал себя в эпицентре самой лютой зимы, натягивал холодные, колючие свитера и не расставался с горячей чашкой какао. Правда, это никак не спасало положения, а родители даже как будто бы забеспокоились.
«Может ты заболел?», — спрашивали они. — «Может у тебя болит сердце?». Вечно они думали, что все дело именно в нем. Они зацикливались на этом проклятом сердце, словно кроме него у меня больше ничего не было. Хотя мне и казалось, что сердце в самом деле болело, только не так как обычно.
На следующей неделе в субботу я тоже никуда не пошел, но, провалявшись в кровати до восьми часов, не выдержал. Встал и тихо пробрался на кухню. В голове было пусто, мысли словно разбежались в разные стороны. Я, подобно самоубийце, который ищет пистолет или веревку, открыл кухонный шкафчик, отодвинул жестяные банки с какао и сахаром и нащупал бумажный небольшой пакетик. Прислушавшись, не проснулись ли родители, я крепко взял пакетик, поднес его к носу и глубоко вдохнул. Тягучий, дразнящий аромат кофе.
С тем же хладнокровием самоубийцы, я насыпал две неполные ложки кофе в чашку. Подождал. Залил кипятком. Спрятал пакетик на прежнее место.
Горечь кофе заполнила собой все. Я обжег язык и горло, но пил большими глотками. Мне казалось, что кофе должен быть вкуснее, но может это даже хорошо, что он мне так не понравился. Если переживу это, то не будет соблазна попробовать снова.
Я убрал все следы мини-самоубийства, вернулся к себе в комнату и стал ждать последствий этого ужаса. Сна не было ни в одном глазу. Я стоял на балконе, смотрел на город, прохожих и поневоле думал над тем, что сейчас делает Фретта. Как у нее сегодня прошла пробежка? Какое у нее было настроение? Какого цвета была на ней футболка? Что она сказала Мулинеллу? Она до сих пор в парке?
Приняв неожиданное решение (возможно, еще ужаснее, чем задумка напиться кофе), я быстро переоделся и тихо вышмыгнул из квартиры.
Я шел быстрым шагом, стараясь не сбиться с выбранного ритма дыхания, и подавлял в себе желание броситься бежать. Нет, не сейчас, еще не время. Я почувствовал, как начинает пересыхать в горле, потеплело в груди. Показался парк. Я быстро перешел через дорогу и нашел голубую ленту на кусте миндаля. Никого из бегунов поблизости не было. Вот и слава богу.
Я вышел на середину дорожки, сделал глубокий вдох, чтобы сжало ребра, а затем побежал.
В левом боку тут же закололо, по мышцам ног быстро растеклась горячая боль. Вскоре я сбился с дыхания и не мог выбрать момент, чтобы сделать вдох. Перед глазами замельтешили темные точки, нос отчего-то заложило, но я беспощадно гнал себя вперед, пробегая по еще горячим следам Фретты и других бегунов.
Я сумел добежать только до поворота, а затем без сил шмякнулся на ближайшую скамейку. Горло болело, в ногах была непривычная усталость, а сердце словно сошло с ума. У меня было чувство, что оно бьется о ребра, точно бабочка, которую заперли в банке. Пытался отдышаться, но не мог как следует вдохнуть воздуха. Сердце громко било меня изнутри, ругая и за кофе, и за эту пробежку. Мне слышался голос доктора Леонардо Кара: «Это был крайне нежелательный поступок».
Хотя… что мне до него. Может мне вовсе больше никогда не придется с ним увидеться. И с родителями. И с Фреттой.
Не знаю, сколько я еще просидел на скамейке. Может, даже потерял сознание, задремал или что-то вроде этого, потому что ничего не мог вспомнить. Когда сердце немного успокоилось, дыхание восстановилась, и появились силы снова идти, я медленно поднялся и побрел домой.
На следующий день, в воскресенье я все же пошел в парк, предчувствуя, что снова напьюсь кофе, если останусь дома. Я оделся в самую невзрачную серую одежду, готовый раствориться в тени при первой же возможности. Придя в парк и спрятавшись за кустами неподалеку от той скамьи, на которой я вчера умирал все утро, я стал ждать, мелко дрожа от холода, мокрых травы и листьев, окружавших меня. Мимо пробежали две девчонки из компании Фретты, но ни ее самой, ни Мулинелла не было видно. Я ждал и ждал, потирая замерзшие пальцы и гадая, куда могла подеваться эта парочка. Может они вовсе больше не бегают? Может теперь они бегают в другом парке? Зря я пришел сюда сегодня.
