Бес попутал в укладке рыться…Ну, а как же могло случиться,Что во всем виновата я?Я – тишайшая, я – простая,«Подорожник», «Белая стая»…Оправдаться… но как, друзья?XVIIIТак и знай: обвинят в плагиате…Разве я других виноватей?Впрочем, это мне все равно.Я согласна на неудачуИ смущенье свое не прячу.У шкатулки ж тройное дно.XIXНо сознаюсь, что применилаСимпатические чернила…Я зеркальным письмом пишу,И другой мне дороги нету, —Чудом я набрела на этуИ расстаться с ней не спешу.XXЧтоб посланец давнего векаИз заветного сна Эль ГрекоОбъяснил мне совсем без слов,А одной улыбкою летней,Как была я ему запретнейВсех семи смертельных грехов.XXIИ тогда из грядущего векаНезнакомого человекаПусть посмотрят дерзко глаза,И он мне, отлетевшей тени,Даст охапку мокрой сирениВ час, как эта минет гроза.XXIIА столетняя чаровница[50]Вдруг очнулась и веселитьсяЗахотела. Я ни при чем.Кружевной роняет платочек,Томно жмурится из-за строчекИ брюлловским манит плечом.XXIIIЯ пила ее в капле каждойИ, бесовскою черной жаждойОдержима, не знала, какМне разделаться с бесноватой:Я грозила ей Звездной Палатой[51]И гнала на родной чердак[52],XXIVВ темноту, под Манфредовы ели,И на берег, где мертвый Шелли,Прямо в небо глядя, лежал, —И все жаворонки всего мира[53]Разрывали бездну эфира,И факел Георг [54] держал.XXVНо она твердила упрямо:«Я не та английская дамаИ совсем не Клара Газуль[55],Вовсе нет у меня родословной,Кроме солнечной и баснословной,И привел меня сам Июль.XXVIА твоей двусмысленной славе,Двадцать лет лежавшей в канаве,Я еще не так послужу.Мы с тобой еще попируем,И я царским моим поцелуемЗлую полночь твою награжу».5 января 1941, Фонтанный Дом; в Ташкенте и после.<p>Часть третья</p><p>Эпилог</p>
Быть пусту месту сему…
Евдокия ЛопухинаДа пустыни немых площадей,Где казнили людей до рассвета.АнненскийЛюблю тебя, Петра творенье!Пушкин
Моему городу
Белая ночь 24 июня 1942 г. Город в развалинах. От Гавани до Смольного видно все как на ладони. Кое-где догорают застарелые пожары. В Шереметевском саду цветут липы и поет соловей. Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клен) выбито, и за ним зияет черная пустота. В стороне Кронштадта ухают тяжелые орудия. Но в общем тихо. Голос автора, находящегося за семь тысяч километров, произносит:
