– Юзя хочет добраться до Василя, – ответил он мне. – Тот парень, который коню сделал укол, сам признался, потому что ничего бесповоротно вредного он не сделал и ему ничего не грозит. Тренер ему устроил страшенную трепку, и парень никогда больше такой глупости не сделает. Он рассказал, кто его подбил на это, оказалось – конюший Кальрепа. Но Кальреп не хочет слышать о том, чтобы выгнать с работы своего конюшего, ни во что не верит, говорит, что это поклеп. Конюший тоже отпирается. Его отпечатков пальцев на шприце не было, как докажешь? Все все знают, а доказательств никаких.
– А Завейчик? На тему Завейчика вы тоже ни с кем не разговариваете?
– Со всеми. Очень вежливо. На Аргентинской живет супружеская пара. Антчак их фамилия, обоим около шестидесяти, к бегам они никакого отношения не имеют. Гарцапского они знают давно, он бывает у них в гостях, очень любезный человек, сделал им много хорошего. Антчак на пенсии, его жена занимается мужем и домом, Гарцапский помоложе их, он для них Господне благословение, помогает, утрясает всякие вопросы и так далее. За это, когда он периодически ездит в Париж, он живет у подруги пани Аптчаковой и таким образом получает вознаграждение за свои услуги. К чему тут прицепишься?
– Ко всему. Гарцапский не уехал бы с половины бегов, а Завейчик без повода не гнался бы за ним. Я проверила бы, кто там бывает, может, это штаб-квартира или почтовый ящик. Много у них бывает гостей?
– Нет, нам такая мысль тоже пришла в голову, мы ее проверяем. Погоди, меня одна вещь очень интересует. Я так понял, что ты там всех знаешь?
– Где я всех знаю?
– На бегах.
– Да, – призналась я. – Не всех, но очень много народу.
– Я что-то не заметил, чтобы ты разбогатела на этом мероприятии. Ты не пользуешься сведениями от разных там знакомых? Ничего не выпытываешь насчет коней, которые должны прийти первыми?
Я покачала головой и вздохнула.
– Я их знаю, но уже двадцать пять лет не было случая, чтобы я у них спросила, кто придет первым. Случается поговорить о лошадях теоретически или конкретно, но после звонка на заезд никакого практического значения это иметь не может. Даже Мария иногда спрашивает Болека, ставил ли тот на себя самого, а я – нет.
– Почему?
– По двум причинам. Во-первых, я считаю, что они и сами ничего не знают и только меня собьют с толку. А во-вторых, мне характер не позволяет. Он у меня всему наперекор идет. Классический случай был, когда я приехала на бега, намереваясь поставить два-семь. Ставка тогда была тысяча злотых, я решила поставить десять. Только два-семь, и ничего иного. Посмотрела я в паддоке и еще утвердилась в своем мнении. И по дороге в кассу надо же мне было встретить одного из «причастных тайнам». Он прохрипел мне в ухо: «Два-семь в первом, и только!» И как ты думаешь, что произошло? Я возмутилась, поставила на тысячу разных глупостей, кроме, разумеется, два-семь. Просто не могла сказать кассирше, что поставлю два-семь! Естественно, пришли два-семь, за это выплатили большие деньги. Не могу я ничего узнавать, потому что меня всегда черт под руку толкает, чтобы сделать наоборот, это сильнее меня. Мало того, стою я, например, перед кассой триплетов, у меня есть лошадь, я ее заранее наметила, слышу, как передо мной на нее кто-то ставит, может, только они и ставят. Лошадь, может, самый настоящий фукс, никакой не фаворит – мне все равно. Я ее выкидываю. Раз они ставят на нее, я не буду. Конечно, потом эта лошадь приходит, я свою глупость сама знаю, но никакая сила меня не может заставить поступать разумно…
Я вдруг вспомнила Гильельмину в Копенгагене. Мы с Мартином ее видели в деле и решили, что она приходит первой прямо сама по себе и мы в следующий раз поставим на нее «верхом». Через две недели Гильельмина шла в третьем заезде.
– Мы ведь собирались поставить на нее «верхом», – напомнил Мартин, – иди ставь.
Я тут же стала сопротивляться.
– Э-э-э, – сказала я с неохотой. – А стоит ли?
– Раз наметили, надо ставить. Вот тебе две с полтиной, иди ставь.
– Какой смысл? Она наверняка не придет…
– Придет или нет – ставим!
– Может, лучше что-нибудь другое? Гильельмина… На кой ляд нам Гильельмина?…
Мартин заскрипел зубами.
– Ставь, черт тебя дери, на Гильельмину! Я иду ставить последовательности! Прекрати дурить, тут должна была быть Гильельмина, так будет Гильельмина! Ставь!!!
– И-и-и…
Мартин заскрипел зубами еще сильней и помчался в кассу последовательностей. Это было в те времена, когда электроника на Аматере еще не загнала все ставки в компьютер. Я шла ставить в кассу одиночных ставок чуть ли не пятками вперед, лошади уже стояли на старте, я надеялась, что не успею, что кассу закроют. Если бы не то, что мы играли в складчину и у меня были его деньги, я поставила бы на что угодно, только не на Гильельмину, странно, что я не онемела, когда называла ее в кассе. Гильельмина пришла как хотела, выплачивали по восемьдесят крон за ставку в пять. Без принуждения в виде двух с полтиной Мартина я не тронула бы Гильельмину ни за какие пироги!
