Люди, кажется, заметили меня, но они вовсе не так серьёзно настроены. Самолёт конечно видят – любопытно.
Я теряю силы, у меня закрываются глаза. Я надеюсь, что меня подберут – ведь я падаю на дороге. Эти люди, в панамках и шортиках…
Поезд
"А радость рвётся – в отчий дом!.."
Ф. Ницше
И мне неудержимо захотелось домой. Все эти заработки, путешествия, попытки убежать от безысходности… Последнее время я работал зачем-то на одной стройке вахтенным методом. Устал, взял расчёт. Не стоило оно этих денег. Но поварился немного в котле «великих будней». Человеку почему-то совершенно необходимо всё время переворачивать землю. Так и вижу эти песчанисто-суглинистые откосы метров на десять, а то и на двадцать уходящие косо вверх. Мы, в красных пластмассовых касках, какие-то лебёдки, майна-вира, бульдозеры. Пот на лбу. В общем, даже весело. Но надоедает. Сяду на обочине дороги и отдохну. Мне не по дороге с рабочими. Класс пролетариев должен быть уничтожен – так считал Даниил Хармс.
Я наслаждаюсь тем, что ничего не делаю. Сижу на маленькой неказистой станции, вернее даже не на станции, а на земле, на сухой земляной кочке рядом с низким перроном. Привык так сидеть за месяцы строительной практики – а штаны – ничего, не жалко – новые куплю. И к солнцу южному привык, загорел. Не беда, что с открытой головой. Оно меня только ласкает – только щурюсь и улыбаюсь. Домой! Будто кто-то или что-то меня там ждёт? Авось? А вдруг я просто что-то забыл? Наверняка ведь что-то забыл – не может же человек всё удерживать в памяти. И хорошее забывается, не только плохое. Вдруг что-нибудь хорошее всё-таки было? Ах, как приятно нежиться на солнышке и знать, что вот-вот придёт поезд, и ты не опоздаешь, уже не опоздаешь…
Пока я придавался мирным мечтам, на перроне прибывало народа. Ещё час назад тут ошивалась только старушка, которая плохо ориентируется во времени и просто приходит к поезду, который приходит каждый день. Время приближалось к обеду, и солнце пекло немилосердно. Я смахнул с головы пот. Оживление на платформе уже напоминало большой город, странно и приятно наблюдать толпу в таком пустынном месте. Торговки было готовы к спринтерские рывки за приглянувшимся им вагоном – только бы продать домашний товар. Провинциальные семейства сидели на древнего вида чемоданах и тюках. Сновали и обыкновенные тёмные личности кавказского типа в унылых пиджаках, сверкая фиксами и излишне жирными кольцами на пальцах.
Вдруг монотонный шумок прорезался какими-то тревожными голосами. Я привстал – неужели уже поезд идёт. Но поезда не было ещё даже слышно, за прозрачной оградкой перрона происходило нечто из ряда вон выходящее. Некий дед, по виду калмык или казах, выкрикивал, держа руки в глубоких карманах штанов, неясные угрозы. На каком языке он говорил, трудно было понять. Не исключено, что это был русский, но у деда вместо нормального голоса был растрескавшийся гортанный сип, так что звучало это похоже на змеиное шипение, перемежающееся всхрипами издыхающей лошади.
Толпа посторонилась слегка, но не оттого, что испугалась деда, а оттого, что хотела его получше рассмотреть – как-никак бесплатный аттракцион. Я тоже встал и подошёл к платформе, даже перелез на неё через бортик. Калмык ораторствовал от меня в каких-нибудь двадцати шагах. Он свирепел всё более, но дежурный по станции милиционер в эти минуты находился где-то далеко, а ни у кого другого пока не возникло желания связываться с сумасшедшим стариком. У самых лихих были дела поинтереснее. Я прислушивался, стараясь понять, чего же дед всё-таки хочет. Он расходился всё больше, скалил отсутствующие зубы и пытался пучить утонувшие в коричневых морщинах щёлочкообразные глаза. Дети и толстые хохлушки смеялись. Я тоже улыбнулся. Но дед брызгал слюной и танцевал на месте совершенно серьёзно – вот именно сейчас, в этот самый миг, он вознамерился кому-то что-то во что было то ни стало доказать. Интересно, сколько он терпел – лет шестьдесят? Боль пересилила?
Все видели, что дед держится за какую-то штуку в кармане своих допотопных галифе. Это само по себе было смешно – огурец он, что ли, себе туда для солидности засунул? Но, может быть, окончательно убедившись, что никто его здесь не воспринимает иначе, чем скомороха, калмык вскричал как-то уж совсем по петушиному и, закрутив в воздухе тощей кадыкастой шеей, точно штопором, выхватил из заветного кармана наган. А может быть, это был и маузер. Я не успел разглядеть, он сразу начал стрелять.
Толпа рядом мгновенно стихла, волной молчание распространилось до самых краёв перрона. После нескольких выстрелов тишину прервала только пара истошных женских выкриков, да ещё слышен был частый топот убегающих ног, но какой-то игрушечный, словно не настоящий. Стараясь устраниться от опасности, люди толкали друг друга как мешки. Несколько человек уже лежало в разных позах на асфальте, и не понятно было, поражены ли они пулями или сбиты с ног другими. Как раз в это время к платформе, возникнув словно из неоткуда, начал приближаться поезд.
