Мы обменялись рукопожатием, причем режиссер едва не сломал мне пальцы.
Я уселась в кресло напротив. Он произнес высоким, как у женщины, голосом первую реплику эпизода:
– Все в порядке, Эйлин. В этом нет твоей вины.
– Есть, есть! – закричала я. – Гэри не умер бы, если бы не я!
– Это неправда, и ты сама это знаешь. Ты ничего не могла изменить.
Заглянув в сценарий, я прочла: «Эйлин теряет самообладание и разражается истерическими рыданиями». Я попыталась представить себе крошек-горностаев, прилипших к айсбергу, но вместо этого перед моим мысленным взором появилась огромная медвежья фигура Эда Пуччи, рухнувшая на поле стадиона «Шей». Вместо того чтобы заплакать, я хмыкнула, но быстро стерла с лица ухмылку в надежде, что он примет ее за нервный тик, опустила голову и затрясла плечами, изображая рыдания.
Очевидно, мой трюк не сработал, потому что, когда я закончила, режиссер сказал:
– Хорошо. Но я бы все-таки хотел видеть твои слезы. Эйлин очень тяжело. Она чувствует себя в ответе за смерть Гэри.
– Понятно.
– Все в порядке, Эйлин, – сказал он. – В этом нет твоей вины.
На этот раз, дойдя до места со слезами, я попыталась представить, как отца, маму и брата зарубает насмерть маньяк. Но каждый раз, начав всхлипывать, я ловила себя на мысли о том, до чего обидно не суметь расплакаться на пробе, и рыдания мои сходили на нет.
Я завершила пробу с сухими глазами, и Эд поблагодарил меня с таким выражением лица, которое ясно говорило, что у меня нет никаких шансов получить роль. Я прошла через приемную мимо штатной городской плакальщицы, вышла из здания и направилась к автобусному терминалу Портового управления, чтобы на метро вернуться на работу. Перед закусочной «Бургер Кинг» на Восьмой авеню дрались двое недоумков, а еще один парень громко орал на кого-то по телефону. На какое-то мгновение мне захотелось послать все к чертям. Но потом орущий парень вышел из таксофонной будки, а я вошла туда, чтобы проверить свой автоответчик.
В понедельник вечером, представив на рассмотрение очередную колонку, я получила от Тернера по электронной почте послание: «Мне понравилось, но Стив считает, что на сегодняшний день эта тема – самая неудачная. Он говорит, что ты можешь изредка высовывать голову из будуара, если только это не войдет у тебя в привычку. Будем считать, что ты до поры до времени исчерпала актерскую тему. По крайней мере, еще несколько месяцев можно ее не затрагивать».
Как будто этого одного было мало, так еще в день выхода колонки папа оставил сообщение на автоответчике: «Мне понравилось! Нет, правда! Я позвонил маме и прочитал ей статью по телефону! Потом сделал десять копий и разослал всем родственникам. Я так рад, что ты наконец написала что-то, что можно им показать!»
Я вздрогнула, стерла сообщение и повесила трубку. Если отец счастлив моим сочинительством, значит, дело плохо. Моих читателей интересовала только одна вещь – и отнюдь не моя актерская карьера. Пора было снова начинать охоту. Пришло время в поте лица заняться любовными трудами.
Господь, должно быть, услыхал мои молитвы, потому что, придя как-то вечером с работы домой, я нашла в почтовом ящике письмо от Фей. Поднявшись к себе, я разорвала конверт:
«
Поначалу я маленько расстроилась, но вскоре испытала странное чувство облегчения. За пять с половиной месяцев проб меня утвердили лишь на одну роль – в порношоу, рядящемся под рок-мюзикл. С точки зрения статистики это не было самым плохим достижением, но, безусловно, и не самым хорошим. Может, письмо Фей несет в себе благословение? Мне никогда не придется снова идти по вызову, как проститутке, не придется запоминать слова роли, плакать на пробе или быть дублером. Похоже, я уже никогда не стану «королевой всех средств массовой информации», но, с другой стороны, титул королевы хотя бы одного из этих средств – тоже не так уж плохо. Переодевшись в короткую юбку и туфли на платформе, я отправилась на метро на встречу с Сарой в бар «Нейкл».