Что было для меня в этом шаре? Я все убыстрял бег, чтобы успеть за ним. Как я надеялся, что он не натолкнется на кусок стекла и не лопнет, - несмотря на очевидную тщету моей надежды! Он был слишком нежным, слишком чистым и ярким среди всего этого ада. Каждый раз, когда шар опускался на мостовую, потанцевав в воздухе, у меня замирало дыхание от страха за него. Я ждал неизбежного взрыва - и конца чуда. Но шар продолжал свой радостный полет. «Хоть бы его занесло в парк порывом ветра, - думал я. - Хоть бы он благополучно долетел до парка». Я почти молился. «Но что будет с ним в этом гадком парке? - мелькнула вдруг мысль. - Он сразу натолкнется на ржавую изгородь и лопнет. Ну, допустим, он благополучно перелетит через изгородь - что тогда? И в парке найдется какой-нибудь осколок, какая-нибудь ветка, и тогда шару конец... Допустим, его кто-нибудь подберет, и он не кончит свою жизнь на улице. Но ведь тогда ему суждено навеки стать пленником в какой-нибудь грязной комнате... Для него нет надежды... нет ее и для меня».
Внезапно полицейская машина пронеслась по улице, и, прежде чем прервался ход моих мыслей, красный шар издал жалобный звук под ее колесами. Все было кончено. «Они даже не поняли, что наделали, - подумал я. - А если бы и знали, то не придали бы этому значения». Мне хотелось убить их, этих копов, за то, что вдавили в грязную мостовую мой шар. За то, что они вдавили в нее меня, меня самого.
И в самом деле жизнь будто покинула меня. Я растеряно стоял на обочине и глядел на темную улицу, но не видел и следа шарика. Он уже превратился в грязь, в обыкновенную грязь под колесами машин.
Я присел где-то, и вскоре та оборванная проститутка прошаркала мимо. Ветер по-прежнему нес обрывки газет, мусор, и все это оседало на решетке парка. Подо мною прошумел поезд метро, и все смолкло в темноте. Я был охвачен страхом. Я, Никки, сидел, опустив голову на руки, и дрожал, - нет, не от холода, а от того, что подбиралось ко мне изнутри. Страх. «Да, я обречен! Будет так, как предсказал доктор Джон. Для Никки нет иного пути, кроме тюрьмы, электрического стула и ада».
После этого случая я пал духом. Мне не хотелось больше продолжать свой бег. Главенство в банде я передал Израэлю. Я чувствовал себя загнанным в угол, в западне. Может быть, подобно другим обитателям гетто, «сесть на иглу»? А о чем это говорил судья? Что такое нужно мне? Любовь? Мне нужна любовь! Но как найдешь любовь, сидя на дне колодца.
Шел 1958 год, был жаркий июльский день, пятница. Израэль, Лидия и я сидели на ступеньках лестницы, когда несколько мальчишек пробежали по улице.
- Что случилось? - спросил я.
- В школу приехал циркач, - прокричали в ответ.
Развлечения в Бруклине редки, их недостаток мы восполняли драками, наркотиками и сексом. Все годилось, лишь бы не сидеть, дурея от тоски. Поэтому мы поспешили вслед за мальчишками.
Во дворе 67 школы уже собралась большая толпа. Мы протолкались сквозь нее, чтобы видеть происходящее во всех подробностях. Посреди двора стоял человек и играл на трубе мелодию «Вперед, воины Христа». Он играл ее снова и снова. Рядом был еще один - и более слабого, изможденного, ничтожного человека я еще не видел. Над ними реял американский флаг.
Когда трубач, наконец, окончил, более ста собравшихся мальчишек и девчонок разом закричали. Второй человек взобрался на стул для пианино, вынесенный, видимо, из школы, и открыл черную книгу. Он стоял с опущенной головой, и было видно, что он испуган. Толпа напирала, крики становились громче, а я стоял, обнимая Лидию. Она хихикала, когда я запускал руку ей под свитер.
В какой-то момент крики смолкли, и я переключил свое внимание на того, с книгой. Он стоял в прежней позе, но вокруг воцарилась поистине неземная тишина. Казалось, смолкли даже машины на Парк-Авеню. Суеверный страх охватил меня, как в те годы, когда, бывало, я подсматривал за сеансом спиритизма, проводимого отцом. Страх, который я обычно подавлял в себе, теперь схватил меня за горло. Тот самый страх, который я почувствовал, стоя перед судьей в зале. Тот страх, который напал на меня после беседы с доктором Джоном. Мне захотелось бежать, но я был в плотном кольце собравшихся. Все молчали - и ждали.
Наконец, тщедушный человек поднял голову и начал читать, да таким слабым голосом, что его едва было слышно:
«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».
Дрожь охватила меня. Этот парень говорил о любви, но нечто совсем другое, не то, что знал я. А я полагал, что знаю о любви все. Я ущипнул Лидию. Она серьезно посмотрела на меня:
- Слушай, Никки.
Служитель говорил теперь что-то о прошении чуда. Я не понимал, о каком чуде идет речь, но вокруг меня слушали, и мне не хотелось выделяться.
Он перестал говорить, но стоял, чего-то ожидая. Потом сказал, что хотел бы поговорить с главарями банд и их заместителями. Я понял, что этот человек опасен. Он посягал на наш мир, а я не собирался терпеть вторжения посторонних.
Он сказал:
