С матерью он уже два года не виделся, даже и не вспоминал о ней, зато теперь вот вспомнил и так живо представил себе ее лицо, как если бы она забиралась на переднее сиденье машины. Она выхаживала его, когда он болел корью, коклюшем, ангиной – всеми теми болячками, которые так и норовили лишить его детства. Может, она и сейчас его выходит? Почему бы и нет, если он будет осторожен, станет аккуратно принимать свои таблетки и все время, каждый день, носить маску, ведь не хотел же он ее заразить – худшее, чем сын мог отплатить матери. Что бы ни говорили врачи, она его спасет, защитит, что угодно сделает ради него. Но как ему до нее добраться? Они наверняка караулят его у остановки автобуса, и на вокзале, и в аэропорту, и даже если бы он смог наскрести на билет, а это маловероятно... А как насчёт Руди? Он мог бы уломать Руди подвезти его хотя бы до Тихуаны – или лучше попросил бы у него взаймы грузовик, якобы помочь соседу с перевозкой холодильника или дивана, а там бы сам взялся за руль и потом попросил бы кого-нибудь вернуть грузовик, заплатил бы, наобещал бы с три короба, все что угодно. Это уже больше похоже на план. Он должен был придумать план. Потому что если плана нет – он пропал.
Он все шел, теперь уже тяжело дыша, и тротуар, как беговая дорожка, уходил из-под ног, но он еще боролся, он должен был бороться, и надо было спешить, ведь они наверняка отправили за ним полицию в патрульных машинах, дали ориентировку на розыск, как он видел по телеку, и церемониться они с ним не будут. Впереди, в конце улицы, начинался парк, куда он пару раз ходил вместе с Сержио попить пивка и поиграть в подковки, а еще там росли кусты, да-да, вдоль русла реки. Протиснувшись в ворота – мимо детей, их мамочек, качелей, парочки бомжей, разложенных на травке, как будто их там разместили нарочно, заодно со скамейками, – он старался не выделяться, хотя уже слышал вдалеке вой сирен, но убедил себя, что это просто машины скорой помощи везут кого-то в травмпункт. Ни на кого не глядя, он пошел прямиком по газону, забрался в кусты, скрылся из виду и повалился на землю и так и лежал, пока не перестало колотиться сердце, а жжение в легких не начало затихать. Скоро стемнеет, и он сможет прокрасться в дом, одолжить у кого-нибудь телефон, позвонить Руди, кое-что упаковать и уехать прежде, чем кто-то спохватится.
Паранойя начинается, когда тебе кажется, что тебя преследуют, даже если это не так, но как назвать вот это чувство? Здравый смысл? Они пришли в его дом, повязали его, запихнули в эту белую комнату, но ведь он ни в чем не виноват. Теперь на него повесят побег и сопротивление при аресте или как там это у них называется – а еще нападение, нападение с использованием смертельного оружия, иначе говоря, его слюны. Это все уже не важно. Итог один и тот же: тридцать месяцев в стерильной комнате с жужжащими вентиляторами, с охранниками в масках и перчатках, толкающих тележку с тем, что выдавали за еду, сующих ее через отверстие в двери, приходящих два раза в день вколоть ему внутривенное. Он скорее сдохнет. Уж лучше в Мексику. Уж лучше попытать счастья у матери и в больнице в Энсенаде, где хотя бы говорили на его языке и не смотрели на него, как на таракана.
Ему хотелось пить, просто зверски, но он заставил себя оставаться на месте до наступления темноты, а потом опять пробрался в парк попить из крана в туалете. Только вот дверь оказалась закрыта. Он стоял довольно долго, дергая за ручку, чувствуя себя потерянным. Где-то сзади, в непосредственной близости, было шоссе, оттуда доносился мерный шум машин. Деревья стояли живой пеленой. Над головой чернело небо, расцвеченное звездами, и казалось, что оно ни разу не было так близко. Он почти ощущал его вес, всю тяжесть неба, которое простиралось все дальше и дальше, до бесконечности, и космос, планеты, звезды так на него давили, что он едва дышал. Отчаявшись, он встал на колени в траве и шарил в поисках распылителя. Сначала он не поддавался, но Марчиано налег на него, пока крышка не сдвинулась, и тогда он отвинтил ее и прильнул губами к теплой журчащей струйке, отчего ему сразу полегчало, и неопределенность ушла в самый дальний уголок его сознания. Скоро он опять поднялся на ноги, осторожно спустился к руслу реки и начал двигаться обратно по направлению к дому.
Это было непросто. Что занимало у него минут десять на улице, сейчас отняло как минимум час, непослушные ноги вязли в каше из грязи и мусора, твердый засохший камыш колол, как ножом, собаки лаяли, поток людских голосов заставлял его застыть на месте. Он весь вспотел, его бил озноб, рубашка прорвалась на правом локте, когда он зацепился за что-то в странной полутьме канавы.
