В иероглифах египтян вы найдете выкристаллизовавшийся язык изображений; в них фильм утратил свой неустойчивый полет и превратился в язык звука. На папирусе и на поверхности скал были записаны первые фильмы. Именно любопытное смешение грота и неба в египетском искусстве увлекает нас, ибо в нем мы видим, как дальновидный первобытный человек борется с конкретными формами.
Я не филолог, но я могу понять, что идея, которую мы перевели как: «Я люблю тебя, моя царица» — а неоегиптянин имел в виду именно это — на заре письменности была совершенно недоступна для выражения словами, ее нужно было увидеть. И попытка прочесть его вслух, возможно, привела бы к следующему: «Я парю на крылатом коне высоко над Нилом».
И в этом человек также гораздо ближе к реальному переживанию любви, чем в жесткой формуле: «Я люблю тебя». Вы знаете, как сухо и бедно звучат ваши слова, когда вы пытаетесь пересказать на своем языке действие немого кинофильма — вы сами понимаете, что делаете лишь неуклюжую попытку перевода. Какими были бы воспоминания отца о лошади, которая откусила ему голову, если перевести их на письменный язык, трудно оценить. Но и не предполагается, что человек должен знать точные факты; скорее предполагается, что он должен дозировать свои глаза и мечтать о переводе: «… Боже мой, Боже мой, для чего Ты оставил меня?»
На протяжении многих веков священник брал у государства в аренду души; физические тела доставались врачу. Грубые остатки этой практики сохранились и по сей день: возможно, вы помните случай со священником, который однажды подал в суд на арендатора в Свельвике, пытаясь взыскать с него восемь крон в год за пастырскую помощь. Этот человек сам оказывал себе всю необходимую пастырскую помощь, и священник был не в праве судиться. Но врачи, лишенные священниками очень естественного домена, не предпринимают никаких серьезных попыток вернуть его себе. Они позволяют священнику сохранять за собой владение корнями большинства наших болезней, и тот факт, что дело Сторм против Монсена было разрешено в суде, кажется, прямо указывает на это.
Изменчивая цепь, связывающая наши души с нашими физическими недугами, сначала проходит через темный лес, где скрываются богословы в черных капюшонах и с побледневшими лицами. Совершенно очевидно, что церковь заняла самый стратегический пункт в жизни человека, ту древнюю заповедную землю, откуда ужас человека перед темнотой может быть направлен как эффективное средство контроля. Мы можем хорошо представить себе время, когда обнаженный человек проводил ночи, прижавшись к своим собратьям на дереве. И вот однажды один из членов группы увидел способ покорить остальных; он под покровом темноты укрылся от своих товарищей и стал тревожить их странными звуками, которые позже взялся интерпретировать для них. А утром у всех у них начались головные боли и расстройство кишечника.
Большинство из нас все еще продолжают властвовать через слабость. Из постели мы можем, если справедливость на нашей стороне, тиранить целую семью. Мы продолжаем в том же духе до тех пор, пока можем получать удовольствие от мысли о собственных похоронах, когда все Янте выстроятся в процессию в нашу честь, а в газете появится наш некролог. Тот, кто желает боли в животе, добивается ее. Ни один из нас не боялся бы смерти, если бы был уверен, что нашему собственному гробу позволят стоять вечно, перекрывая движение посреди Главной улицы.
Лес — это детство! Здесь я сижу с закрытыми глазами и смотрю на летний мир, каким он представлялся нам в детстве. Я не в состоянии описать вам природу, я потерял этот дар, когда сосредоточил свой взор на человечестве. Но лес и равнина все еще посещают мою душу, как приятная и яркая мелодия. О, славное лето! Кажется, я чувствую себя старым, таким старым. Но лишь на мгновение, гораздо реже, чем раньше. Было бы правдивее заявить, что я обрел молодость в том возрасте, когда большинство других начинают убеждать себя, что молодость уже оставила их. Молодость — это то, на что у нас есть основания надеяться, пока мы ее не испытали, и только от нас самих зависит, разочаруемся мы или нет. Хронологическая молодость, конечно, приходит ко всем нам с уходом детства. Но та светловолосая и голубоглазая молодость, которую нам предписывают в старших классах, никогда не будет нашей, и никто никогда не испытывал ее по-настоящему. Мы разочарованы и чувствуем, что нас надули, только потому, что она не появляется. Она никогда не жила иначе, чем в полусенсационной лирической поэзии. Молодость в пересчете на годы — это только слезы и отчаяние. Позже условия улучшатся, если только мы сможем увидеть обман школы и отказаться от чувства обманутости. Настоящую молодость мы сможем извлечь из жизни после того, как нам исполнится полвека. Без борьбы мы ничего не добьемся, но и борьба может дать нам больше, чем мы мечтали.