Однажды в моей жизни был момент, когда я почувствовал себя особенно покинутым и одиноким. Это было до того, как мне исполнилось два года, в то время, когда родилась моя сестра Агнес. Это я смог вспомнить в состоянии опьянения, едва ли месяц назад. Вот что я написал тогда:
«Вот я сижу здесь, чужак, проникший в мучительную тайну. Я пьян, но это не страшно. Мучительно то, что я тоже одинок. Я пью не для того, чтобы вспомнить, как мне было одиноко. Когда я пьян и вокруг меня сидят только незнакомые или знакомые, которые мне неприятны, моя природа требует, чтобы я поднялся со стула и с громким шумом упал посреди пола. Они ни в коем случае не должны думать, что могут меня игнорировать! Я напишу это сейчас, когда сижу здесь пьяный и один, потому что ни в какое другое время я этого не осознаю. Всегда, когда я напиваюсь в одиночку, я вынужден бороться с желанием, иногда с помощью конвульсий, настолько сильных, что я качаюсь на грани обморока. Однако и это, я полагаю, было бы исполнением этого желания».
Ах да, я знаю кое-что, когда выпью! И из этого факта, что алкоголь говорит и рассказывает нам вещи, возникает достаточное количество общих раздоров, связанных с бутылкой. Пьяный человек — свидетель. In vino veritas. Но тот, кто имеет смелость думать только в пьяном виде, — свинья; он подобен распутнику, который может только смотреть на других, не смея взглянуть на себя. Угрызения совести и чувство греха у того, кто просыпается после ночи веселья, — это свидетельство ужаса: «Боже, помоги мне! Вчера вечером я сказал что-то….» Великолепная цель для любого человека — это способность откровенно высказаться в трезвом состоянии. У меня хватает смелости признаться в своем желании упасть на публике, но вряд ли я осмелился бы на это, если бы не записал это и не рассказал вам много других вещей раньше. Вот вам и маленький эпилептик! А еще человек, который не прочь проплыть сквозь бутылку виски по длинному пути домой, в детство!
Все школьные годы я с ужасом боялся слова «обморок». Мое тело становилось холодным как лед от страха и стыда всякий раз, когда это слово звучало, и мне всегда казалось, что оно, как экскременты, брошено мне в лицо. В то время я не знал, почему, и никогда не мог объяснить себе это. Тем не менее, грешник осознал свой грех и свое украденное оружие в борьбе за власть.
Я помню один час в школе. В нашей книжке для чтения мой глаз увидел слово «обморок». Я сидел, прикидывая, как далеко вперед оно ушло в тексте, и замирал от страха, боясь, что настанет моя очередь читать, когда мы дойдем до этого ужасного слова. Я задрожал и был на грани безумия от ужаса. Вся комната была охвачена испепеляющим огнем насмешливых глаз. Наконец, бледный как смерть, я поднялся и получил разрешение выйти из класса. На улице, во дворе, я стоял у стены и понимал, насколько невозможна жизнь.
Было бы интересно изучить нынешнее предубеждение против эгоцентризма. Может показаться, что весь мировой порядок был построен вокруг этого предубеждения. Эгоцентризм, систематически прививаемый целому поколению, может привести к любому количеству интересных возможностей.
Я понимаю, что ни вам, ни кому-либо другому нелегко будет поверить в то, что случай мозговой лихорадки был или когда-либо мог быть только приступом простой истерии. Еще меньше оснований верить в это в моем случае, поскольку мой младший брат также заболел лихорадкой мозга и умер от нее. Я помню его страшные конвульсии и картину, как моя мать на коленях молилась за него так же, как и за меня. Но, несомненно, вы смогли заметить в моем случае болезни, по крайней мере, определенный элемент «таинственного». Память не возвращается непосредственно к столь раннему возрасту. Тогда мы слишком мало походили на тех, кем мы стали впоследствии, чтобы память могла служить нам в полной мере. Но эмоции, возникающие от пережитого, мы способны пробудить вновь. Под воздействием стресса, вызванного воспоминаниями о столь далеком прошлом, мы вспоминаем вещи, которые, судя по их внешним очертаниям, несомненно, абсурдны. Когда отцу было несколько месяцев, в его комнату вошла лошадь и откусила ему голову. Он помнил это с предельной ясностью и смеялся над этим. Мы можем с уверенностью сказать, что никакая лошадь никогда не откусывала ему голову, но я настаиваю на том, что он запомнил этот случай абсолютно точно.
Картинка, фильм — это форма мышления ребенка и наших предков. Если бы мы располагали достаточными данными, то смогли бы перевести переживания отца с языка картинок на язык звуков и прийти к некоторому знанию о том, что это было на самом деле. Но даже в этом случае я считаю, что внешнее происшествие совершенно неинтересно. Именно в эмоциях, сопровождающих этот опыт, кроется жизненно важная истина.