«А твоя!» — прорычал Роланд — «У нее была веревка на шее, так ведь!»
Адамсен усмехнулся. У него было лицо самого дьявола, скрытое под этой улыбкой, как мог видеть каждый. Он оглянулся вокруг, но дорога была пустынна. Ни одного лица ни в одном окне. Нет, люди были слишком мудры, чтобы показываться на глаза. Тогда Адамсен еще раз пристально посмотрел на Роланда и пошел прочь.
Однажды Адамсен сидел в пивной и опрокидывал стаканы с одним из своих сородичей, фермером Солве. У последнего была репутация, схожая с репутацией Адамсена. Когда прошел день и виски сделало их способными почти на все, Адамсен вышел на кухню, чтобы пригласить девушек. Сольве последовал за ним и был столь же обольстителен. Вскоре между ними разгорелся спор о том, кто из них обольстительнее, который перерос в перебранку, а перебранка — в драку. Они катались по полу кухни среди буйства женских криков, и в конце концов Сольве удалось вцепиться зубами в большой палец Адамсена. Он прокусил его до кости. Но тут он сам неожиданно получил укус в то место, где не было кости, чтобы устоять перед зубами Адамсена. Завывая, они расстались. Несколько месяцев Солве лежал в постели и болел, как сказано в Первой книге Моисея, тридцать четвертая глава, двадцать пятый стих.
Ты не должен проходить через ворота Адамсена! Как жутко звучат эти слова! Я много размышлял над этим вопросом, но, в основном, непроницаемый мрак по-прежнему окутывает всю проблему. Часто мне кажется, что я боюсь не столько самого предписания, сколько чего-то неясного и забытого, что когда-то происходило в сарае Адамсена.
Все дети имели свободный доступ к владениям Адамсена, и никто никогда не получал от него грубого слова, за что бы мы ни взялись. Мальчики чувствовали себя взрослыми на его ферме и с умным мужским выражением лица выполняли работу по вывозу навоза, уходу за скотом, выгону скота на пастбище.
Это отец использовал в качестве уловки: всякий раз, когда у нас возникало желание помочь кому-то, мы могли подключиться и помочь матери. Адамсен мог и сам справляться со своими сельскохозяйственными делами; за словами отца, которые он произносил, скрывалась опасная сила. Однако они ничего не дали, так как мы находили больше удовольствия в том, чтобы помогать другим. Возможно, что отец осознавал только одну причину, которую он назвал, но только это не могло сделать его наказ таким судьбоносным. Где-то в глубине души я чувствую, что в — этот момент я нахожусь рядом с одной из великих главных дорог жизни… но каждый раз, когда я верю, что стою на ней обеими ногами, готовый следовать за ней, куда бы она ни вела… она тает и исчезает. Нет, здесь я опираюсь на скалу необъяснимого. Самое подходящее выражение, которое я могу найти для этого, не очень подходит, хотя мне оно кажется нагруженным судьбоносным смыслом:
В детстве я убежал из сарая Адамсена. С тех пор я был заперт. Но вот уже пять с половиной лет я возвращаюсь к нему, к амбару Адамсена.
Да, так я выражаю это. Для вас это мало что значит, и никогда не может значить больше. Для меня оно тоже не значит многого; только то, что оно дает голос огромному, дикому чувству, как будто весь амбар в огне, как будто сам Янте в огне, весь город, стены рушатся в клубах дыма, искр и известковой пыли. Гибель Янте! И в то же время нечто совершенно иное, совершенно противоположное. Это Книга Откровения.
Но, видите ли, все это — радость. Но радость настолько огромная и дикая, что ребенок спрятался в слезах. Мы не можем смотреть на молнию, потому что если бы мы это сделали, то увидели бы небо и ослепли.
В стене у фермы Адамсена покоился святой камень. И это я должен сказать вам сейчас, хотя для вас это всего лишь греческий язык — я был полон священного ужаса и не мог сказать этого в то время, когда говорил о камне. Теперь я могу сказать это, потому что я заглянул в пламя, охватившее амбар. Я видел надпись на нем? Да, я не знаю лучшего способа выразить это, чем то, что я видел ее: Она пылала загадочным огнем полукругом над священным камнем, и от надписи шел дым: «Не входи в дом отца твоего».
Я стою, вглядываясь в полумрак внутри сарая. Ползком, как черви, мы пробрались туда… в сарай моего отца. Да, я иду по краю чего-то, но не знаю чего. У моего отца не было сарая.
Я стал другим человеком. Беглец повернул и пересекает свой след. Но он не сможет пробиться сквозь пламя в сарае Адамсена.
Прошли годы. Далеко во времени и пространстве лежит Янте. Но сарай совсем рядом, и он до крыши наполнен огнем. Я снова крадусь в направлении сарая Адамсена, как тогда я делал почти каждый день, крадусь, как крыса, к сараю Адамсена, где ребенок молился Астарте.
Но я изгнанник, который теперь должен довольствоваться изучением старых следов на земле возле сарая Адамсена.
В сарае Роланда все было приятно и чисто. Там не кишела молодежь.