— С Добровольским ясности нет. По тому, что в курьерском случилось, и следователем, и нашим оперотделом его вина не доказана, — Миронов перелистнул бумаги, — в убийстве отвработника Крутова установлен виновник, по проездным документам некий Лукин, житель города Омска, чьё тело найдено на станции Ишим с ножевыми ранениями, отпечатки пальцев совпали. Ну да вы это уже знаете.
— Выходит, зря товарища задерживали, — Фриш постучал мундштуком папиросы по гранёному стакану в подстаканнике, полному остывшего чая.
— Может, зря, а может и не зря, странный тип, в Госспичсиндикате утверждают, что там такой не работает и никогда не работал, но этим наше управление заниматься будет отдельно. Он ведь исчез сразу после перестрелки? — поинтересовался Миронов.
— Следователь показания свидетелей к делу приложил. Архипов, доктор из Кандагуловки, утверждает, что дождался гражданин, когда Бейлин умрёт, перед смертью с ним наедине беседовал, а потом ушёл и не попрощался. Зато подозреваемая из Камышинки, Мария Сазонова, осталась, — прокурор печально качнул головой, — и проходит по делу об убийствах пока что свидетелем. По известным причинам, признание её вы, конечно, читали.
— Да уж, — Миронов снова пошелестел бумажками, — довелось, нечего сказать. Вы ведь понимаете, товарищи, что разговор наш характер носит неофициальный?
Лихой и Фриш кивнули.
— Так вот, — продолжал Миронов, — есть мнение, что Сазоновой обвинение предъявлено быть не может, и дело в отношении неё нужно закрыть, чтобы не будить, так сказать, волнение в народных массах. А то мы так до чертей и ведьм додумаемся, это же надо представить, чтобы один советский человек другого заставил что-то против воли делать, к примеру, в окошко выброситься или ещё что похлеще, просто в глаза посмотрев. К тому же чистосердечное признание, как-никак, и вот ещё характеристика от доктора Архипова Евгения Иосифовича, который утверждает, что Сазонова в спасении, а потом и лечении красноармейца Плошкина содействовала активно, и с места жительства тоже числится положительно. Что скажете, Генрих Павлович?
— Прокуратура согласна, — Фриш легонько стукнул ладонью по столу, — потому как фактов нет, одни домыслы. К тому же другая обвиняемая, Поземская Анна Ильинина, страдает расстройством рассудка, и показания её противоречивые и спутанные. Единственное, что мы можем утверждать, так это то, что она из ревности ткнула ножом Будкина, который ранее скончался от естественных причин. Есть ещё самозваный милиционер из Камышинки, да, товарищ Лихой?
Начальник милиции не ответил.
— Так вот, — продолжал прокурор, — вскрытие установило, что Антонина Звягина действительно захоронена в указанном месте, и убита из револьвера, который этот Гринченко носил незаконно. Так что со смертью подозреваемого и это дело мы закроем, не доводя до суда.
— Возражений нет, — Миронов покрутил в пальцах карандаш, — убийца наказание понёс, хоть и не по закону, а от руки неизвестного, подчёркиваю, гражданина, следы захоронения в лесу уничтожены, а тела эксгумированы и перенесены на кладбище села Александровское. По документам Григорий Фёдорович Гринченко числится как пропавший без вести, с начальником артели, его дальним родственником, беседа проведена, товарищ с нами согласился. Ну а иностранец проходит погибшим при пожаре, по каналам НКИД мы работаем. Всем всё ясно?
— Ну и ладно, он своё получил, сволочь. Так что нам делать, если Добровольский снова появится? — уточнил Лихой.
— А ничего, кроме как сразу сообщить нам, в управление. И настоятельно попрошу без самодеятельности, мы сами разберёмся, если к тому времени все обстоятельства не выясним. Но, между нами, уж очень бы хотелось побеседовать.
— Всё же занимательный тип, — прокурор не сдержал улыбки, — с одной стороны, герой, с бандитами вон и у поезда, и в Кандагуловке с шайкой расправился, а с другой, личность мутная и сомнительная. Опять же, собачку увёл, да, товарищ начальник окружной милиции? Слямзил, так сказать, имущество.
Лихой промолчал, только челюсти сжал так, что желваки заходили.
— Пожалте ваши манатки, — китаец в фартуке и с нагрудным знаком поставил перед Травиным чемодан в красно-серую клетку и похлопал по большой коробке, стоящей на тележке, — не извольте беспокоиться, собачка в целости и сохранности.
В доказательство его слов доберман просунул морду сквозь отверстие в стенке и негромко гавкнул.
— Отлично, братец, — Сергей достал рубль, кинул носильщику, — держи.
— Мог бы и прибавить, янгуйцзы проклятый, — пробормотал китаец всё так же на чистом русском языке, выпустил собаку из ящика, спрятал серебряную монету за щёку, и повёз тележку дальше, к концу поезда.
— Он выйдет из вагона, пройдётся вдоль перрона, — пропел Сергей, не без удовольствия глядя на своё отражение в вагонном окне, — на голове его роскошный котелок[1].
