Лошади овес с оглобель из мешка едят, котелок каши варится на таганке. Поздоровался Левенчук с купцами, подсел к ним. Видят те, что он все вздыхает; выспрашивать стали. Рассказал все Левенчук, как от своей барыни бежал, как тут жил, как девку полюбил, и кто она такая, и как ее отца зарезали. Купцы переглянулись, стали живее его слушать. "Ну-ну, говори, миленький!" Все передал Левенчук об Оксане, что слышал от нее самой и от других, в том числе еще и от Милороденко, когда он впервые шел в эти места. "Куда же дели того зарезанного?" - спросил старший из купцов. "В Таганрог отвезли; там он и умер, полагать должно". Помолчали купцы, расспросили еще об Оксане, жалели о ней до крайности, советовали Харько обождать, не горячиться с хлопотами о ее спасении, направляли Левенчука с жалобой в суд и к градоначаль-нику и, наконец, посадив его силою с собою ужинать, объявили, что они сами торговцы, часто бывающие в азовских городах, торговали когда-то в Таганроге и в Севастополе, а теперь торгуют в Моршанске и что, если бы когда-нибудь Левенчук захотел бросить здешнюю бродячую жизнь, они ему предлагают место. "Дарма, что ты беглый! видим мы, что ты за человек; отпиши только, и мы тебя вызовем. А писать так-то и туда-то. Да коли женишься на Аксютке-то, то и с хозяйкою своею приезжай! заключили купцы.- А как твоего грабителя прозывают?" - "Панчуковский".- "Уж не он ли? - сказал один из купцов.- Верно, он и есть, барыня его у нас в городе чуть ли не проживает..." Усталый и истерзанный душою донельзя, Левенчук заснул под телегою, а купцы, долго еще лежа у костерка, поодаль от него и от своего возницы, толковали промеж собою, все повторяя: "Он и есть; некому больше! Скажем его барыне, а то она, сердечная, сколько лет его разыскивает"...
IX
Беглые расшалились
Рано до света Харько вскочил, оглянулся. Купцов уже не было. Перекрестившись три раза на восход солнца, он сообразил свою дорогу и пошел по росистым еще сумеркам.
Щегольской домик Новой Диканьки вырезался перед ним, когда солнце стало уже всходить из-за красных кирпичных овчарен полковника.
Левенчук подошел к первой овчарне. Оттуда только что вышли овцы. Не найдя тут пастухов, он пошел к батрацким хатам. Из батраков кто умывался тут на дворе, кто богу молился у своего крыльца, земно кланяясь, а кто вел волов на водопой.
- Пан дома?
- Дома. А что тебе?
- В косари не нужно ли?
- А чего ж ты без косы?
- Бурлака, братцы!
- Так! Ну, иди же до конторщика. Там сегодня расчет за эту неделю.
"Воскресенье сегодня! а я и забыл!" - подумал Левенчук.
- Шинок у вас есть? - спросил он, усиливаясь быть развязным и веселым.
- Э, да, ты, я вижу, хороший человек! Не угостишь ли?
- Можно. Где же тут у вас водка?
- Пойдем, пойдем! - ответил батрак,- откупщик тут всегда на косовичное время выставку становит. Он приятель барину! Вот и шинок наш!
Левенчук вошел в хатенку, где была временная выставка водки и где полковник обратно собирал по субботам большую часть денег, платимых рабочим в течение недели. Харько поставил новому знакомому полкварты.
- Рано немного,- сказал жид-шинкарь,- да хорошим людям можно!
Слово за словом, Левенчук узнал нравы барского двора - и когда барин встает, где его видеть можно, кто у него в дворне.
- Ты только крепись,- говорил хмелевший товарищ,- требуй хозяйскую косу и полтину серебром в день! Требуй - дадут.
- Ну, братику, а девка та,- спросил Левенчук, усиленно переводя дыхание,- та... знаешь, что от попа?., тут она?
Подгулявший батрак осмотрелся по хате. Шинкаря не было в ту минуту у прилавка.
- Тут... ты только никому не говори...
- Где?
- Наверху у пана живет... шш!
Левенчук вскочил.
- Куда ты?
- Будет уж, допивай ты, а мне пора в контору...
Левенчук вышел. Народ, собиравшийся к расчету, подваливал к шинку. Левенчук пошел к дому и не узнал сперва полковницкого двора: так этот двор изменился и уютно обстроился с той поры, как Харько сюда пришел впервые, неопытным бродягой и тут, встретившись с прогоревшим Милороденко, уступил ему свою порцию водки и тем ему сильно угодил.
Он ходил долго вокруг ограды, у ворот стоял, на мезонин смотрел. Видел он окна, вверху раскрытые, на балконе стул стоял. Он вошел во двор; прямо пошел к крыльцу и столкнулся на нем лицом к лицу с полковником.
- Ты косарь? - спросил рассеянно Панчуковский.
- Косарь.
- Очень рад, а это твой билет, что ли? - опять спросил Панчуковский, сося сигару и принимая от Харько письмо священника.
- Билет! - ответил Левенчук, сверкнувши глазами.
Панчуковский потянулся, взглянул на ясное, чудное утреннее небо, потом на первые строки письма - рука его дрогнула, он протер глаза, искоса посмотрел на Левенчука, дочитал, слегка побледнев, письмо до конца и долго не мог сказать ни слова. Письмо состояло в следующем:
