- Молчать! - орал уже на весь двор Панчуковский.- Каждого положу, кто хоть слово пикнет! Клади его, бей; а ты, Антропка, хоть и раненый, считай... Огня мне; пока выкурю сигарку, не вставать тебе, анафема!
Началась возмутительная сцена...
Левенчук, как лег, не откликнулся, пока над ним сосчитали триста ударов.
- Довольно! - сказал полковник,- повороти хохла да посмотри: жив ли он? Что хохол, что собака - иной раз их и не различишь...
Левенчука повернули к фонарям лицом.
- Так вот она, воля-то ваша, братцы! - простонал Левенчук, чуть шевелясь от боли,- а вы лучшей тут искали?
Толпа с ропотом шумела...
- Ну, ну, не толковать! Воды ему, окатить его да дать напиться! крикнул полковник, отходя к крыльцу.- Это кто? - спросил он, наткнувшись на кого-то в потемках и поднося к его лицу фонарь.
То был Милороденко... На нем черты живой не было.
- Барин! зачем вы так тиранили человека? - спросил он.
- Так и учат скотов! Да если и вы все его защищать станете, лучше убирайтесь на все четыре стороны. Лишь бы лес был, а волки будут... Я, брат, военная косточка и шутить не люблю.
Милороденко пропустил барина молча мимо себя.
Но едва полковник скрылся в доме, он опрометью побежал к конюшне, где так неожиданно наткнулся было на истязания былого приятеля.
- Где он, где он? - шептал разбитым голосом Милороденко, расталкивая батраков.
- Вон, Аксентий Данилыч, водою отливают; замер горемыка, чуть его бросили... Как бы чего барину не было!..
- Барину? - закричал Милороденко,- а человеческую душу загубил, так про эту душу и не вспомните? Еще воды сюда! Снегу на голову - водки в рот. Эй, на вот целковый, сбегай в шинок!..
Очнувшиеся батраки зашевелились перед новыми приказаниями. Стадо людское шло туда, куда пастух вел, кто бы он ни был...
Прошло часа полтора. В кабинет полковника вошел Аксентий. Он молча положил ключ от каретника на стол, у подушки Панчуковского. Глаза его были заплаканы, волосы всклочены.
- Ну?
- Извольте ключ-с; приказчик прислал...
Милороденко не поднимал глаз от полу.
- Связали? уложили его в каретнике, как я приказал?
- Заперли связанного. Утром можно в город послать-с... Только знаки, барин, будут видны - не было бы чего...
- Ложись спать да двери запирай! Не твое дело! Терпеть я, братец, не люблю рассуждений. Это ты мог делать у Шульцвейна, у других...
Аксентий покорно ушел. Прошло еще с полчаса. Все замолкло. Огни везде опять погасли. Ворота со скрипом затворились. Умолкли и собаки, лаявшие под этот необычный ночной шум.
Полковник встал, выпил залпом два стакана воды, надел халат и туфли, обошел весь дом, увидел Домаху, спавшую у дверей Оксаны, зашел на Оксану взглянуть, увидел Аксентия, с смирением агнца храпевшего уже на коврике в лакейской, воротился в кабинет, запер его на ключ изнутри и с легкою дрожью улегся снова в постель, задернув атласный полог. Он долго не спал, слышал, как часы наверху пробили два и потом три, как петухи прокричали вторично. Наконец, он забылся.
Ему все снились отрадные картины. В потайном железном английском сундуке его кассы, врезанном в его письменный стол, грезилось ему, лежат уже не сто пятьдесят тысяч рублей тайно увезенного жениного капитала, а вдвое против этого. Оксана дарит ему сына, толстенького гетманца, с черными кудрями, и нарекут ему имя также Владимир. А по пустынной, зимней степной дороге, на север тянется под конвоем длинный этап: впереди его идет в цепях Левенчук, а сзади - уличенная Подкованцевым в сношениях с фальшивыми монетчиками супруга Владимира Алексеевича, рожденная купеческая дочка Настасья Гавриловна Перепелицына. Сон длится далее. Хутор Новая Диканька уже расширился, превратился в мануфактурный и промышленный городок. Полковник назначен военным губернатором, управляющим и гражданскою частью. Высятся кирпичные фабричные трубы. Каменные корпуса поднимаются по улицам. Извозчики ездят. Дремучие рощи окружают собственный дом полковника. "Это уже и отца Павладия перещеголяло!" - думает Панчуковский и вместе с тем в испуге просыпается...
Что это?
Комната его странно осветилась. В дверной секретный шкаф вошли беззвучно какие-то лица. Над постелью его стало что-то высокое... Он вскрикнул и, обезумевши от смертного ужаса, кинулся за края полога.
- Ни слова! - звонко сказал стоявший над ним.- Теперь уж молчи, барин; теперь уж наша воля,- это видишь?
Смотрит полковник: его слуга Аксентий стоит над его ухом и держит собственный револьвер полковника.
- Что ты, Аксентий? с ума сошел?
Шкатулкин, уже одетый в платье своего барина, видно не шутил.
- Барин! - сказал он,- ты теперь молчи; пикнешь слово - вот тебе бог святой - пулю в лоб пущу! Нам что теперь? Все подавай свое и баста! Пролежишь смирно - жив останешься...
Панчуковский оглянулся: за пологом стоял освобожденный, истерзанный им за три часа назад Левенчук. В руках последнего был нож.
- Боже! не сон ли это? - шептал Панчуковский, пугливо взглянув на окровавленные во время истязания волосы и взбитую бороду бледного, как труп, Левенчука.
- Что же вам нужно? - спросил полковник,- и что это ты, Аксентий, затеял?
