— Софрон прав, осторожность не помешает, — согласился я. — Но и отказываться от такого приглашения, пожалуй, не стоит. Это может вызвать ненужные толки и подозрения. Мы — европейские коммерсанты, и интерес со стороны местных богатеев вполне естественен. Главное — держаться нашей легенды и быть начеку. Павел Сергеевич, — обратился я к Левицкому, — ваша роль мсье Верейски, французского секретаря с изысканными манерами, здесь будет как нельзя более кстати. Вам придется взять на себя основную часть светской беседы. Я же буду больше слушать и наблюдать.
Левицкий чуть заметно поморщился, но все же кивнул. Я видел, что перспектива снова окунуться в атмосферу, пусть и провинциального, пусть и купеческого, но все же общества не совсем чужда, хоть и смешивалась с тревогой за нашу общую безопасность.
— Я сделаю все возможное, Серж… то есть, господин Тарановский, — поправился он. — Уж правила этикета я еще не забыл. Постараемся не ударить в грязь лицом перед купчихой.
На следующий день, ближе к полудню, мы с Левицким, облачившись в наши свежесшитые костюмы, отправились в дом вдовы Верещагиной. Изя проводил нас до ворот гостиного двора, дав последние наставления:
— И не забудьте, господин Тарановский, если речь зайдет о фарфоре, намекните, что у вас есть несколько совершенно исключительных вещиц, не для всякого глаза! Создайте ажиотаж!
Дом Верещагиной располагался на одной из центральных улиц Кяхты и производил внушительное впечатление. Большой, каменный, в два этажа, с мезонином и резными наличниками, он выделялся даже среди других добротных купеческих особняков. Нас встретил дворецкий в ливрее, который с поклоном провел в просторную, богато обставленную гостиную. Мебель красного дерева, тяжелые бархатные портьеры, картины в золоченых рамах на стенах, большой камин, в котором весело потрескивали дрова, — все говорило о достатке и стремлении к роскоши.
Вскоре появилась и сама хозяйка. Аглая Степановна Верещагина оказалась дамой лет сорока пяти, с живыми, умными и очень проницательными глазами, еще сохранившей следы былой красоты. Одета она была в дорогое шелковое платье по последней столичной моде, на шее и руках поблескивали драгоценности. Держалась она с большим достоинством, но без излишней чопорности. Как мне показалось, этой купчихе нравилось отыгрывать роль дворянки, и она изо всех сил пыталась ей соответствовать.
— Господин Тарановский, мсье Верейски, — произнесла она мелодичным голосом, приветливо улыбаясь. — Чрезвычайно рада приветствовать вас в моем скромном доме. Наслышана о вашем нелегком путешествии из далеких краев и о тех товарах, что вы привезли в нашу Кяхту.
Мы с Левицким отвесили поклоны.
— Честь для нас, сударыня, быть принятыми в вашем гостеприимном доме, — ответил я, стараясь, чтобы мой польский акцент звучал как можно убедительнее. — Слухи о вашей доброте достигли и нас.
— Ах, оставьте, господин Тарановский, — махнула она рукой, но было видно, что комплимент ей приятен. — Прошу к столу, господа. Обед уже готов.
Обед был изысканным, со множеством блюд как русской, так и, к моему удивлению, французской кухни. За столом, помимо нас, присутствовало еще несколько гостей — пара местных чиновников с женами и какой-то приезжий купец из Иркутска, отрекомендовавшийся Силантием Фомичом.
За столом завязался оживленный разговор. Левицкий, как и ожидалось, блистал — ему, как «французу», местное общество уделило много больше внимания, чем мне самому. Он с легкостью поддерживал беседу на французском с самой Аглаей Степановной, которая, как оказалось, прекрасно владела этим языком, обсуждал последние новости из Европы, почерпнутые им из газет двухгодовой давности, рассказывал забавные случаи из «путешествий господина Тарановского». Я же больше помалкивал, изображая солидность и внимательно наблюдая за хозяйкой и гостями.
Аглая Степановна действительно оказалась дамой весьма любознательной и неглупой. Она расспрашивала меня о торговых путях в Китае, об обычаях австрийского двора, о политической обстановке в Европе. Я отвечал осторожно, стараясь не выходить за рамки общих фраз и тех знаний, что у меня действительно были. Иногда, когда вопросы становились слишком каверзными, я ссылался на то, что «коммерция занимает все мои мысли, а политикой я, увы, интересуюсь мало», или переводил разговор на Левицкого, который с блеском обходил любые щекотливые моменты.
Когда обед уже подходил к концу, Аглая Степановна неожиданно обратилась ко мне:
— Господин Тарановский, я слышала, вы привезли с собой не только превосходный чай, но и редкий европейский фарфор. Это правда?
Я внутренне напрягся. Вот он, момент, которого так ждал Изя.
— Да, сударыня, — ответил я. — Несколько вещиц, так сказать, для души. Старинные изделия, не для широкой продажи, а скорее, для истинных ценителей.
