Деревья стояли на небольшом взгорке. Ольга легонько, аки горлица, взметнулась по нему. Болотца, к сожалению, не нашлось, и я уже готовился последовать за дамой: ее боевого порыва хватило бы метров на пятьсот борьбы с буреломами, но… На мою удачу, ножка у барышни оскользнулась и она с маху налетела на неловко торчащий из земли обглоданный сучок, острый и грязный, расцарапавший ее так заботливо намарафеченное лицо подобно кошачьему когтю.
С полминуты она сидела на земле неподвижно, ощупывая грязную царапину, и тут — заплакала, зарыдала, заметалась, всхлипывая и причитая…
— Гад… Сволочь… Козел… Мерзавец… Подонок… — это был лишь малый перечень эпитетов, какими Ольга сыпала сквозь рыдания, и больше всего походила теперь на маленького ребенка, обиженного ударом о край стола и потому желающего поколотить этот стол палкой. Но взрослость, то есть понимание, что ни обидчик сучок, ни обидчик мужчина вовсе не обеспокоятся от такой трепки, брала свое: рыдания прекратились, слез стало меньше, всхлипы сделались все неустойчивее, передыхи между ними продолжительнее… Пора.
Неспешно покинул салон, не забыв вынуть ключи из зажигания, поднялся в лесок, протянул руку, чтобы помочь барышне подняться.
Ольга всхлипнула напоследок, посмотрела на меня снизу:
— Похоже, это твой стиль.
— Угу. Я — стильный мужчина. Супермен. Секс-символ.
— Ну да. Сначала извалять даму в дерьме, потом — протянуть руку, чтобы помочь выйти из троллейбуса. Джентльмен.
— Не без этого.
К дороге мы спускались как счастливая пара, имевшая среди часов любви несколько мгновений размолвки.
— Я сильно разодралась?
Я промычал нечто нечленораздельное, но Ольга и не ждала от меня никаких ответов — устремилась к зеркальцу и придирчиво рассмотрела ранение. Ее жизнерадостности и оптимизму позавидовала бы любая женщина:
— Пустяк. Ничего не останется. В детстве я так царапалась по десять раз на день. Только нужно промыть.
Она ловко искупала белоснежный носовой платок в хорошем шотландском виски, замерла, решилась, и одним движением, зажмурившись, провела по царапине.
Заголосила тоненько:
— А-а-а-а-а…
Я не вмешивался.. Чтобы не стать виноватым в чем-нибудь еще.
— Ну что стал? Подул бы, что ли! Щиплет!
Вот теперь мы точно стали похожи на счастливую семейную пару, идиллия просто: голубка, побитая, поцарапанная, но не побежденная, позволяет своему голубку промыть рану чистым шотландским виски хорошей выдержки — четырехмесячная учительская зарплата, между прочим, в одном флаконе! И — дуть, дуть, дуть, вспоминая времена давние, когда такой вот примитивный, но действенный трюк применила при лишении меня девственности соученица-старшеклассница, взявшаяся натаскивать меня, двоечника, по иноземному языку: «Ой, соринка в глаз попала, посмотри!» — расчетливо при этом став напротив оконца, чтобы свет пронизывал легкое платьице насквозь; ресницы прикрыты, губы полуоткрыты, один локон чуть сбился, дыхание чуть неровно… Лицо, ждущее поцелуев, тело трепетное, готовое к самым нескромным ласкам…
Тогда я не устоял. Теперь — дую с постоянством и спокойствием хорошего импортного кондиционера. Но настойчиво. М-да. «Где вы, годы молодые, где вы, сини васильки…»
После оздоровительной процедуры Ольга приняла, уже для душевного равновесия, означенного напитка прямо из горлышка, выдохнула, уселась в машину на сиденье пассажира:
— Ну и что теперь будем делать? Ответ у меня был готов:
— Наслаждаться жизнью.
— Ты хоть понимаешь, что ты меня сжег? Спалил к чертовой бабушке? Как кусок картона под ацетиленовой горелкой, разом! Чего не сделали бывшие соратнички братца, то сотворил ты в минуту приступа неуемного суперменства! На тебя что, нападал кто-нибудь? Нет, ему характер показать надо: одному — бамс, другому — хрясь, и вот уже я в родном городе — персона нон-грата, и пожалеть и вызволить меня, бедную девушку, некому!
— Вали на серого, серый все стерпит!
— Что?
— Если будут претензии, скажешь: нехороший дядько захватил тебя, убогую и доверчивую, вместе с машиной, разумеется, изнасиловал в извращенной форме и влек по испорченности натуры на природу продолжать маньяческое дельце оставшимися тридцатью способами, еще более извращенными. Где и намеревался бросить со следами сексуального насилия на лице.
— Чего ты несешь? А почему я тогда не орала как резаная вблизи родной милиции с автоматами?
— Во-первых, скажешь: подонок был образованный, даже интеллигентный, напичкал транквилизаторами по маковку, вот и функционировала как кукла Барби с подсевшими батарейками. Сиречь неадекватно оценивая окружающую действительность.
А во-вторых, боялась, и, как выяснилось, не зря: только собрала в кулак волю и возжелала взреветь белугой над округой, означенный маньяк, насильник и террорист-махинатор положил всех правоохранников рядочком, мордой вниз, и убыл.
— Складно врешь. И язык подвешен, и рукам волю даешь влегкую… Особливо в смысле по мордам прописать. Не мужчинка — Джеймс Бонд какой-то.
— Бонда в наших реалиях пристрелили бы давно, как вальдшнепа, да, нафаршировав, поджарили и схарчили. Схрумкали со всем шпиенским оборудованием, не поперхнувшись.
