К тому же я боюсь мертвяков. По русской традиции, слова «мертвец», «мертвяк», «покойник» — существительные одушевленные; трупы никого не пугают, потому как они есть лишь набор составленных в определенном порядке микроэлементов, а вот похоронная обрядность и связанные с этим суеверия… Не знаю, не понимаю и даже приближаться к сей тайне не берусь. «Есть многое на свете, друг Горацио…» А потому в этом вопросе стараюсь следовать мудрой книге:
«Что заповедано тебе, о том размышляй, ибо не нужно тебе, что сокрыто».
Видимо, стоять стражем на пороге жизни и смерти куда утомительнее, чем способствовать проводам в последний путь. По сравнению с пьющим доходягой доктором появившийся бригадир землекопов-камнетесов-гробовщиков Васятко просто излучал здоровье, жизнелюбие и оптимизм. Хотя и было в глазах нечто, но это если всматриваться… А так — здоровенный, под два метра ростом детина лет около тридцати, розовощекий, круглолицый; хэбэшная выцветшая гимнастерка едва стягивает рвущуюся на волю могучую грудь, на макушке — поношенная шапочка с легкомысленным помпончиком.
— Лелька, какими судьбами! — Васятко расплылся в улыбке, открывшей все сорок четыре здоровых зуба. Но глаза притом смотрели зорко, вдумчиво; только кинув взгляд на Ольгу, Васятко сразу и однозначно сделал вывод: поводом к ее появлению послужило не столь печальное событие, как кончина родных и близких, а значит — у клиента другой интерес.
— По делу мы к тебе, Вася.
— В контору пойдем? — посерьезневши, спросил малый.
— Нет. На свежем воздухе потолкуем.
Васятко бросил на меня беглый взгляд, пытаясь оценить: хахаль, телохранила или заказчик? Уж что он там решил, неведомо, а несокрушимый покой и умиротворенка на лице были полными: с кем поведешься. Излишней суетливостью кладбищенский начальник не страдал. Они прошлись с Ольгой по дорожке и обратно, неспешно, неторопливо, вернулись. Видимо, Ольга изложила ему ситуацию без прикрас: мастер лопаты и гвоздя окинул меня совсем другим взглядом, сказал тихохонько:
— Вам бы все штабеля городить, а нам — заботушка… — Потом серьезно так, орлиным взором полководца, оглядел хозяйство: ряды крестов, гранитных и не очень памятников, старинные деревья, молвил:
— Найдем местечко. Понятно, не здесь, на Преображенском погосте, здесь для них много чести будет. — Протянул здоровенную лапищу, куда Ольга опустила ключи от квартиры.
И вдруг улыбнулся развеселой мальчишеской улыбкой:
— Не боись, Лелька, упокоим как надо, рассуем, подселим к другим жильцам, по уму, никто не сыщет.
— А мертвяки в обиде не будут, за подселение? — легкомысленно созорничала Ольга.
Васятко глянул на нее серьезно, вот только совсем нездешним взглядом:
— Не. Когда к ним со всем уважением, они без обид. Пора мне, — произнес он и пошел творить таинство превращения трупов в покойников.
— Уф! — выдохнула Ольга, когда забрались в машину. — Вроде и гора с плеч, и…
— Они что же, прямо на похоронном автобусе к дому поедут? Под покровом ночи темной?
— Вот еще. На грузовичке. Сгрузят цемент в мешках, какую-нибудь мухобель строительную, да и сами в хэбэшке: кто сейчас различит, ремонтная бригада или похоронная… Трупы в мешки тоже упакуют, в кузов и — до свидания. А уж куда их дальше они поселят-трудоустроят — не моего ума дело.
— Что, тоже данники брата Сереги? — спросил я, между прочим.
— Нет. Братки с кладбищенскими не вяжутся.
— Чего? Неужто суеверны зело?
— Не без того: тот свет — предмет темный. Да и кладбищенские тоже не пальцем деланные. Лет десять назад какие-то борзые ребятишки решили было погосты под «крышу» взять: уж очень местечко прибыльное да бизнес прокрутный. Назначили стрелку и — пропали. Без стрельбы, поножовщины, шума, гама… На кладбище ведь сторонних людей нет — династии. Если кого и берут, то конкурс, как в МГИМО. Да и спецы среди кладбищенских самые разные попадаются: кто венки плетет, кто — петелькой так орудует, что куда там итальянской «Ностре»…
Ольга прикурила, продолжила:
— Васятко — одноклассник мой, вроде знаю его больше двадцати лет, а вот когда говорю с ним, все — оторопь берет. Он и когда пацаном был, а пацаны все вместе вроде и играли, а все — в сторонке от него держались, насколько возможно было. Он ведь — потомственный похоронщик; батянька у него самолично могилушки рыл, сейчас — возраст вышел, домовины ладит на дому… Бр-р-р… Как-то мы классе в шестом, что ли, к Васятке заходили, заболел он: не дом — склеп какой-то.
— А я по простоте думал, похоронщики сплошь выпивохи и люмпены. А этот — молоко с коньяком.
— Люмпены — копальщики, но они у кладбищенских в наеме; они и вправду пьют ведрами, да глядишь — годков через три-пять уже и откидываются. А здешние — кадровые… Ладно, хватит о потустороннем, — решительно произнесла Ольга. — Дай-ка бутылку. Меня после общения с Васяткой всегда-то дрожь бьет.
