– Ты чё, старый, водку из опилок гонишь? – спросил я заплетающимся языком, но ответа не услышал: лицо старика растроилось, потом заполнило собою все пространство, потом и вовсе стало пропадать, я почувствовал, будто падаю в глубокую черную яму… Последнее, что я запомнил, был взгляд треугольных рысьих глаз матерого волкодава.
Очнулся я накрепко скрученным по рукам и ногам капроновым шпагатом, со страшной ломотой в голове. Побаливала и печень. Вокруг была темень, но не непроглядная: сквозь щели деревянного строения сочился свет. Пахло струганым деревом, смолой и, са-мую малость, бензином и бражкой. Скорее всего это был сарай при какой-то дачке. В сумерках различалась и обширная столярка, а застывший силуэт циркулярной пилы наводил на невеселые мысли. Как в старой детской сказке: «Из избушки до короля доносился оч-ч-чень неприятный звук».
В моем случае звуков как раз никаких не было. Все тихо и благолепно. Если не считать того, что тем же самым шпагатом я был еще и прикручен к изрядных размеров стулу века эдак восемнадцатого и весом, следовательно, в тонну. Шнуры были затянуты на совесть, да еще и переплетены сложными мудреными узлами; я не имел никакой возможности не только освободиться, но и размять затекшие мышцы мало-мальски качественно.
Пытался просчитать варианты, но голова плыла, напрочь отказываясь работать. Печень прибаливала уже явственно; злость накатывала волнами, но фиг ли от нее толку? Никакого. Старый пердун-клофелинщик! Какого рожна он напотчевал проходящего интеллектуала бомжика вредной химией и за каким лядом повязал, аки троцкистско-бухаринского шпиона и реставратора капитализма? Бандюган хренов! Вот только нужно отдать ему должное: повязал профессионально – не дернуться, да и по разговору и поведению переиграл меня на все сто. Клофелин, или что там, сумел подсыпать в стаканюгу, да так, что я ни сном ни духом: схарчил водочку и даже не мяукнул! То, что он был готов к противостоянию, а я нет, – утешение для дебилов. Остается ждать. Ибо всякое ожидание когда-нибудь кончается. Тем более, сдается мне, старичок положил меня в этом сарайчике не зазря: вид циркулярки, тисочки-ножички… Будь клиент с достаточным воображением, дозреет сам собою, безо всяких выкрутасов.
А может, он и есть тот самый «злыдень писюкастый»? Одно утешает: с таким фейсом на секс-символ я никак не канаю, ну да хрен поймет этих маниаков: душа их потемки, мысли – сумерки, деяния – омут.
Дедок объявился несуетливо. Вошел, притворил за собою двери, вкрутил тусклую лампочку, разместился на чурбачке напротив. Участливо посмотрел, чуть склонив голову набок, вынул изо рта тряпицу-кляп; хорошо хоть, скотчем не заклеил по-новомодному, сообразил: при бороде и усах и ему отдирать было бы стремно, ну а о моих ощущениях в таком случае – лучше и не думать.
– Что, касатик, затек?
Я улыбнулся глуповато:
– Водочки бы…
– Не допил вчера?
– А чё вчера было-то? Видать, прикорнул с устатку.
– Ты ваньку-то не валяй. Уж кто ты есть, гребарь махинатор или, напротив, грабило с большой дороги, это Бог весть. Одно ясно: жена с дитями тебя искать не станет, корефанов здеся у тебя тоже нема, а потому толковать нам с тобою предстоит долго и вдумчиво.
– Было бы о чем. А я – готовый.
– Эт точно. Готовый, как хвост котовый. Чтобы тебя, мил чеээк, долгохонько не томить… Вопросец у меня один, и ты, потрох сучий, на него ответишь со всем тщанием…
– Дедок, ты сказки любишь?
– Чего?
– Помнишь про Бабу Ягу? Да Ивана-дурака?
– Ты мне зубы…
– Держишь меня повязанным, с больною печенкою и тупою башкой. Не-е-ет, ты меня сперва накорми-напои, да в баньке попарь, а потом и вопросы пытай.
Дедок аж крякнул:
– А ты парняга не из пужливых. И наглый, как веник. Да, знать, не такой шустрый. – Ухмыльнулся недобро: – Я тя попарю, потом. Покуда я с тобой мирно беседую, а припрет, по-иному калякать станем. И закалка для того есть, и умение. А уж если ко мне вдохно-вение прикандыбает, так пожалеешь, что на свет народился.
– Чего? Опыт имеется? Ты вроде как возрастом не вышел, чтобы у Лаврентия практику проходить.
– Я, парниша, четыре годика, с шестьдесят четвертого по шестьдесят восьмой, в аккурат во дружественном нам тогда Вьетнаме практиковался, у наших союзников-обезьянок такие мудреные штучки перенял, о каких костоломы Лаврентия и слыхом не слыхивали, зашлись бы, падлы, от зависти. Наши косоглазые союзнички были мастера допросы чинить. Понятное дело, антураж не тот, ни тебе змейку или рыбицу кусючую запустить в задницу, ни паучка путного, мохнатенького, чтобы глазик выел… Но тебя, паря, заломаю искренне и со вкусом, уж исхитрюсь подручными средствами, – дедок обозрел вялым взглядом столярку, – не обессудь. Так что ты, змеев выползок, круторогого парнишу из себя не строй, хером выйдет.
