Бедовый дедок слушал нетрезвые откровения моего персонажа, как и положено, с заинтересованным участием. Кивал сочувственно, влил еще с полстакана, поднес папироску. Я курил нервно, сопел истерически, а в голове болталась нетленная строчка неизвестного поэта-песенника из студенческой жизни и сопутствующей ей психушки:
Но руки он мне развязывать вовсе не собирался. А я, как и положено захмелевшему от водочки на суточный «тощак», сопли пускал уже совсем вяло, стал немного навязчив и запанибрата, и сам подвел к денюжкам:
– Мне что они, легко достаются? Нет, ты скажи, Игнатьич, легко?
– Денег всегда меньше, чем людишек, которые их хотят, – философически отозвался матерый пес канувшей империи.
– Там… Там целая пачка… Здоровая… Бумажки по сотке… – продолжал причитать я. – Может, поделим, а? – с надеждой лоха-профессионала вопросил мой персонаж.
– По справедливости, это не значит поровну, – умело подыграл дедок.
– Ну. Мне бы штуки полторы-две, и я бы ушел себе.
– Перечтем, тогда и разговор будет.
Игнатьич на миг потерял над собой контроль и глянул на моего персонажа таким взглядом, что и человеку непредвзятому мигом бы открылась его скорая печальная участь.
Я же продолжал играть. Обмяк, оплыл телом совершенно, как пластилиновый болванчик. Алкоголь делал свое дело: невзирая на жуткую гнусность ситуации, в голове снова заболталась мелодийка самого лирического свойства: «Я леплю из пластелина, пластелин нежней, чем глина…»
Похоже, я даже забормотал слова вслух.
– Ты вот что, паря, погодь вырубаться. Где мошну-то заныкал?
– Там… – вяло обозначил я рукой пространство неба.
– Где – там?! – озлился Игнатьич.
Мой персонаж должен был убояться; я и испугался, но не шибко: пьянехонек был, извинительное дело.
– Только ты не обмани… – пролепетал я. – Поделись.
– Поделюсь. По справедливости. По-братски.
Я обреченно мотнул головой вниз, как распряженный мерин, что должно было означать и согласие и – а пошли вы все!..
– Под потолком… За стропилой… Слева… – тяжко дыша, по частям выдал я.
Дедок замолк, быстро оценивая информацию, что-то смекая и прикидывая:
– Востер. Там денюжки до морковкина заговенья пролежат, ежели не сопреют. Востер. На-ка, хлебни.
Передо мной был полнехонький стакан водки. Я поморщился было, пытался отстранить, потом ухватил-таки емкость.
– Нут-ка, залпом! – предложил-скомандовал он.
Вытаращив глаза, как поднятый из марианских впадин глубоководный окунь, в пять глотков опростал стакан. К моей радости, дедок плеснул и себе половинку, выпил, выдохнул медленно, заместо закуси. Покумекал что-то себе, вытащил из кармана пласт транквилизаторов…
Ну вот вы и приплыли, моряк-подводник Дронов… Как в песне: «Гуд-бай, Америка, о-о-о-о… Где не буду никогда-а-а…» Если он скормит мне все двадцать таблеток, то карта моя будет бита по всей промокашке военных действий. Копыта, может, и не отброшу, но отключусь качественно и надолго: дед-террорист успеет пошуровать в схроне, вернуться, преспокойно погрузить мое бесчувственное тело в багажник машины или в коляску мотоцикла, и – дальше возможны вариации, но исход один: летальный.
Самое противное, что ему не придется мне ни юшку пускать, ни давить могучими руками: если не поленится, выкопает ямку поглубже да закопает как есть – вот вам и естественная кончина налицо! На какую-то долю секунды мне показалось, что я уже там, в черной холодной яме, – и вмиг обильная испарина оросила истерзанный беззакусочным краткосрочным алкоголизмом органон: все, что на мне было, промокло насквозь враз…
– А ты хлюпик, я погляжу… – молвил старинушка и застыл в задумчивости. Покормить меня «колесами» – возьму и, чего доброго, в «ящик сыграю»
Решился. Вылил остатки водки в тот же стакан, поднес своей рукой ко рту, сказал глухо:
– Пей!
– М-м-м… – замотал я бессмысленно головой.
– Пей, сказал!
Кое-как, безо всякого наигрыша, открыл я слипшиеся глазенки, выпил, икнул, бессильно свесил голову и тяжко засопел. Дед-диверсант прикрутил мне вторую ру-ку, подумал, сунул под язык какую-то таблетку, в коей я уверенно опознал валидол – заботливый, сука! – быстрым движением поднял голову за подбородок и с размаху влепил пощечину.
Реакция пьяного была штатной: я едва открыл глаза; взгляд мой был настолько бессмысленным, что сомнений у похитителя никаких не осталось. Однако зрачки его сузились, он прохрипел мне в лицо:
– Запомни одно, паря… Если сбрехал про деньги, вернусь и яйца тебе на уши намотаю! Понял?
На этой оптимистической ноте мы и расстались.
