Филин отошел от окна. Стол, где в безукоризненном порядке лежали оставленные к изучению бумаги, и его гладкая, матово-черная поверхность успокаивали. Все становилось на свои места, словно в формулу подставили цифры и решение сошлось с ответом. Тревожащая магия окрашенных золотом и багрецом листьев осталась там, за окном. И стала казаться просто наваждением. Одним движением Филин закрыл жалюзи наглухо, резистором отрегулировал мягкое искусственное освещение в комнате, сделавшей ее похожей на бункер. Но жизнь – это и есть бункер; каждый защищается как может, строит вокруг себя стены, барьеры, башни, чтобы остаться неуязвимым для других и – господствовать. А вся эта чепуха из желтых листьев и первого снега – для голодных оборванных шизофреников, называющих себя творцами: их гордыня по сравнению с апломбом политиков или амбициями служивых – как вавилон-ская башня над пятиэтажками… Филин вспомнил свои юношеские ночные посиделки за стихами… Неправда, что рукописи не горят… Огонь, очищающий огонь, он единственный смог покончить со слюнтяйством и хлюпничеством ранней юности. И освободить время дейст-вию. А действие рано или поздно превращается во власть. Одно жаль: время течет неодинаково и необратимо. Хотя и к этому, в конце концов, привыкаешь.
Филин уселся за стол и сразу обрел душевный покой. Кажется, это было в сериале Юлиана Семенова? «На столе его лежали чистые листы бумаги, и это вносило в его жизнь какой-то смысл». Это о Плейшнере: доктор был бедолагой-романтиком в мире циников, поэтому и кончил так грустно и нелепо, проломив фонарь подъезда и вывалившись на мирную мостовую. В шпионаже любители долго не живут. Хм… Жизнь странная штука: она не прощает цинизма отрочества так же, как и романтизма зрелости. Всему свой срок.
Ему, Филину, опостылело все, и прежде всего – опостылело служить. Как и играть во все эти взрослые игры, называемые разведкой, контрразведкой, бизнесом. Он всегда стремился сыграть на себя, но система была простой, извращенной и изобретательной одновременно: власть имущим со времен ОГПУ нужны были умные профессионалы, готовые таскать каштаны из огня, но страх перед умными профессионалами был столь силен, что властные олигархи без устали и труда натравливали друг на друга силовиков, блестяще владея лишь одним безусловным умением – умением предавать. И постепенно, за десятилетия, воспитали профессионалов, способных делать это лучше их.
Но система была отлажена почти до совершенства; построенная по принципу изолированных отсеков, кубриков подводной лодки, где каждый внимательно отслеживал действия соседей во имя «сохранения живучести судна», государственный корабль казался непотопляемым. Он и был таким, пока капитаны и старшие офицеры не покинули борт первыми на скоростных мотоботах, предварительно сгрузив все имущество и запродав все, что можно и чего нельзя: от ракетных установок до кожаных диванов из кают-компании, до последней гайки в переборке, до последней ленточки бескозырки.
Тогда, десять – пятнадцать лет назад, Филин занимал слишком невысокое положение в системе, чтобы суметь урвать хотя бы кусочек с барского стола, а подбирать крошки… Не мог. Сказывалась разница между теми, кто служит, и теми, кто прислуживает. Вторых ценили партийные бонзы, первых оценили новые олигархи. Им нужны были свои системы, подобные гранитному Комитету. Они не учли лишь одного: раствором для соединения громадных глыб гранита Лубянской твердыни служила особо прочная смесь из крови, страха, гордости за Отечество, долга, закона, традиций, корпоративности, чести… Ингредиенты этого раствора подбирались даже не десятилетиями – веками. А олигархи решили строить замки своих спецслужб лишь на деньгах. С примесью крови.
Потому и получили вместо замков – избушки на «ножках Буша». Они могли достойно соперничать друг с другом, но были бессильны против спецслужб государства – нищих, но гордых.
Сейчас у Филина не осталось романтической гордости бедных, а прагматическую спесь олигархов в такой стране, как Россия, он считал обреченной по определению: общий аршин никогда здесь ничего не мерил. Но сыграть на этой спеси он решил всерьез.
Да и обидно. Обидно найти клад, золотое дно, и принести его хозяину, гладкому мальчонке-комсомольцу, ныне – банкиру и олигарху, на блюдечке с голубой каемочкой. Как в том фильме? «Андрюша, ты хочешь миллиард?» – «Хочу!»
Конечно, Андрюша схарчит миллиард и не подавится, и потреплет верного джульбарса Филина по загривку и бросит сахарную косточку… Потом еще одну. Может быть, даже еще… Чтобы подсластить путь на живодерню.
Филин хмыкнул еле слышно, выдвинул яшик стола, достал пачку фотографий, сложенных как колода карт. Разложил на столе в определенной последовательности. Полюбовался. Вот он, Хозяин. Олигарх. Этакий римский цезарь, этакий античный бог…
