– Я вижу, и вам здесь смутно…
Поднимаю голову. У моего столика – пожилой мужчина. Стильный некогда пиджак болтается на широченных плечах, скрывая тощий торс. Запястья ху-дые, загорелые, кисти рук – массивные и сильные. Редкие волосы гладко зачесаны назад, открывая череп, такой же костистый и угловатый, как и весь этот странный человек. Глаза скрыты за бликующими линзами окуляров. Ему явно за шестьдесят, но вот сколько в действительности – шестьдесят один или семьдесят семь?
– Я похож в этом городишке на Диогена с лампой: ищу человека.
Хм… Если он на кого и похож, так это на старика разбойника на пенсионе. В этих нехилых ручонках легко можно представить себе и фомку, и кистенек, но уж никак не греческую лампу.
– Успешно? – спрашиваю.
– Что? – переспросил он, занятый своими мыс-лями.
– Поиски.
– Тщетны. Может быть, это вообще занятие глупое? Но я надеюсь. Пока надеюсь. К сожалению, мир этот полон полуфабрикатов, которые так и не потрудились стать людьми! А в вас… – Он прищурился, стараясь сфокусировать взгляд. – По-моему, вас тоже воротит от окружающего.
– Отнюдь.
– Я, по-видимому, не вполне точно выразился… Просто вы не приемлете цинизм происходящего. Что-то выдает в вас романтика.
– Наверное, стрижка.
Он обозрел мою светлую голову, произнес: «О!» – и забулькал смехом. Снял очки, и стало очевидно: ему далеко за семьдесят. Отер слезы:
– Вот видите. Вы даже не представляете себе, как давно я не слышал хорошей шутки. Все или мусолят вычитанные в «СПИД-Инфо» анекдоты, или ржут над тем, над чем мне даже улыбнуться совестно. Помните, у Довлатова…
– «Человек, меняя язык и родину, теряет способность шутить»?
– Вот именно! Вы понимаете? Похоже, мы все уже потеряли эту способность и смотрим на окружающее или со страхом, или с осуждением. А в анекдотах о новых русских куда больше зависти, чем хохмы.
– Разве?
А вот интересно, как этот старичок с внешностью медвежатника и речью отставного гимназического учителя русской словесности вообще забрел в сей премилый кабачок? Я-то, понятно, по глупости. А вот сего патриарха в приступах немотивированной дурости заподозрить сложно.
Но дедушка помутнел взглядом, уставившись на мою бутылку. Его стаканчик был пуст.
– Угощайтесь, – произнес я.
– Почему нет? – воздел вверх брови профессор, ловко плеснул себе джина, отхлебнул, почмокал с видом знатока. – Неплохо. Раньше здесь водилось недурное шотландское виски, но потом – перевелось. Здешним завсегдатаям, по правде, все равно, что пить. Лишь бы этикетка поавторитетнее да бутылка подороже. – Старик задумался, закончил: – Как часто люди похожи на такие вот «паленые» бутылки. Этикетки сияют, все в медалях, а внутри – перебродившая сивуха, не способная вызвать ничего, кроме головной боли.
Старик замолчал, уставившись в ведомую ему точку на столе, произнес, чуть опустив голову, что, по-видимому, должно было означать поклон:
– Юрий Владиславович Гриневский. Профессор филологии. – Губы его чуть скривились в иронической усмешке. – В этом городке меня еще называют Бедный Юрик. Похож?
Я пожал плечами.
Он снова налил джину, выпил, опустил очки на стол. Глаза у него оказались темными, почти черными, и совсем не старческими. Профессор уставил взгляд в дальнюю стену заведения, произнес, следуя куда-то за лишь ему ведомыми мыслями:
– А другие похожи на бабочек…
– Что?
– Люди. На бабочек. Но не живых, а коллекционных. Красивы, элегантны и мертвы. И знаете, что еще пришло в голову? Что можно сказать о людях, коллекционирующих высохшие трупики несчастных насекомых? Это что, властолюбие в сочетании с трусостью, доведенные до абсолюта? Не знаете? Вот и я не ведаю.
Профессор почмокал влажными губами.
– Вам плеснуть еще? – вежливо осведомился я.
– Спасибо, нет. Может быть, лучше я угощу вас, э…?
– Олег, – поспешил я поправить собственную неловкость.
– Олег. Славное имя. По некоторым исследованиям, от скандинавского Халег, «святой». И хотя Рюриковичи ввели в свою родословную легендарного Олега Вещего, никакими источниками его существование не подтверждено.
