Ребятки выпили по первой молча, а потом уже стали «тереть» громко и витиевато; из долетавших до меня обрывков я уяснил одно: сегодня прямо с утреца в Покровске началась какая-то кровавая и наглая катавасия между кем-то и кем-то, и «правильные пацаны при делах» решали сейчас самый животрепещущий со времен классика вопрос: что делать? «Рвать когти» или «мочить козлов»? Притом глаза их по-волчьи рыскали по сводчатому подвальчику, а мозги под стрижеными низенькими лбами напрягались, попутно желая расклепать еще одну задачку: на ком бы оттянуться за сегодняшнее? Ви-димо, рвать откуда-то «когти», причем по-шустрому, им уже пришлось с раннего ранья, и парнишам очень хотелось восстановить уверенность в собственной крутизне. А это лучше всего делать, всей кодлой унижая слабого.
Я полагал, что пристебутся ко мне: за последние несколько недель, похоже, успела сложиться такая вот не радующая и несколько навязчивая традиция; возможно, так бы оно и вышло, если бы взгляд верзилы с блином вместо физиономии не упал на девчушку, все еще сидевшую за своим пойлом в закутке-уголочке.
– Гляди-ка, Мозель, Катька Катаева! – расслюнявив губы, фамильярно ткнул он в бок вожака. Осклабился, спросил девчонку громко: – Ты чё здесь припухаешь, Катаева?
Не знаю, сидели ли они десять лет за одной партой и делили ли карандаши, но поглупевший вид блиноподобного явственно вещал: если это не любовь, то влечение. Ярое и неудовлетворенное в свое время.
Сам «пельмень» ринулся к девчушке, кореша его продолжали базарить; я расслышал слова «Клюв», «банкир», «Крот», «Шарик», «менты», «ОМОН». И все это перемежалось матом и существительными «мочилово» и «беспредел».
М-да, что-то существенное я проспал в это утро. Клювом в тишайшем Покровске величали мэра, Шариком – теневого папу города, ну и термин «банкир» показался мне смутно знакомым… Я призадумался было: а не пойти ли покорешиться с дружбанами? А чего – стрижка позволяла. Но как выяснилось, одной стрижки для настоящей дружбы мало.
– Брезгуешь, тарань гнутая?! – заверещал вдруг на весь подвальчик неестественно высокий голос «пельменя». – Да я тебя щас прям на стойке оттрахаю, вобла!
Вожак, которого назвали Мозелем, злобно глянул в сторону дебила здоровяка, прикрикнул:
– Прекращай дуру гнать, Геша, не до баб!
– Да ты постой, Мозель, ты знаешь, под кого она стелилась в последнее время? С Антончиком махалась, лярва! А он ссучился и под Крота пошел! Сегодня вместе с Кротовыми отморозками нормальных пацанов на «барахле» мочил! Я эту суку оторванную со школы знаю, тварь еще та! Чего здесь сидит? За нами приглядывать поставлена, вот чего!
Одним движением верзила ухватил девчонку за волосы; она запустила было ногти ему в предплечье, но получила жесткий шлепок по физиономии. Рывком Геша сорвал ее со стула и потащил к пацанам, радостно скалясь:
– Ща мы ей «дураков» во все дыры заправим да пощекочем как следует, а? А назавтра Кривому сдадим: пусть «зверей» обслуживает!
«А будет у тебя это «завтра» при такой-то прыти?» – промелькнуло у меня, но развить глубокую философскую мысль о бренном и сущем я так и не успел. Верзила будто запнулся, замер, обернулся, наткнулся на мой взгляд. Свинячьи его глазки, затуманенные предвкушением близкого удовольствия, были тупы, как полированные пуговицы. Возбужденный куражом и азартом, он одним движением толкнул девчонку так, что она упала и проехала несколько метров по грязному полу.
– Ты чего уставился, пидор рваный?! – двинул он ко мне.
Вот так и осуществляются мечты… Или поддерживаются традиции. Разогретый куражом и азартом, верзила пер на меня как танк. Одним движением башмака сорок последнего размера он выбил стул вместе со спящим на нем Бедным Юриком куда-то в угол, рукой-клешней отбросил в сторону стол. Между нами осталось метра полтора мертвого пространства.
Геша тихо лыбился, верно оценив хлипкость моей фактуры по сравнению с горой сплошного мяса, которую он собой представлял. Растягивал удовольствие. Наверное, я казался ему мухой, которую он готов был прихлопнуть. Так чего спешить?
А я – просто ждал, когда он начнет движение. Не люблю, когда девчонок хлещут по лицу. Очень не люблю.
Его пудовый кулак крюком прочертил воздух. Я легко нырнул под руку, и зажатая в моем кулаке каленая вилка вошла здоровяку в подмышку. Как известно, вилка в руках профессионала оружие ломовое, а в руках любителя – смертельное. Только поэтому громила остался жив. Звериный рык огласил своды подвала, но разом замер: я оказался на мгновение у верзилы за спиной и локтем, словно тараном, врезал ему в почку. Парень поперхнулся от боли, рухнул на четвереньки и стал похож на массивный стол.
Нужно было уходить. Но семеро молодцов уже вскочили из-за стола, перевернув его вместе с напитками, а я вспомнил старинную поговорку: один в поле не воин. По-видимому, у пословицы этой было и продолжение: не воин, а… кто? Но этого «кого-то» сократили еще во времена оные. По цензурным соображениям.
