А я размышлял о вечном. Что выросло, то выросло – это я о поколении. Страна – это не только институты го-сударства, это еще гордость ее великим прошлым и надежда на блестящее будущее. У этого недоросля не было ничего, кроме серо-пьяного настоящего.
– Ну? Чё глазенками-то лупаешь? Думаешь, макушку обрил, так уже и крутой? Или – понравился? Так я тебе прям щас за щеку заправлю – тяжело вам, игривым, без сладкого, а?
На лице дебила было написано полное довольство собой. Его глупость граничила с безумием. Тишина в камере сделалась мертвой: это была еще не тюрьма, а потому многие, попавшие сюда «под сурдинку», со страхом ожидали развязки.
Традиция наездов на меня продолжала соблюдаться свято. Звезды, что ли, так легли? И еще, меня ожидал неприятный сюрприз: у парниши-грубияна оказались тут дружбанки. Трое. Скаля зубы от предстоящего развлечения, они неровным кольцом расположились у меня за спиной. Скверно.
Голову поволокло знакомой азартной одурью. Чтобы победить наверняка, мне нужно было только одно: знать, что передо мной враг. Долгое время в родной стране я не ощущал ни страха, ни ожесточения. Но те, кто развязал эту нескончаемую войну, не просчитались: ожесточение разъедает нас, как ржа. Только страх хуже – он губит наверняка и сразу.
Я бросил правую вниз, он попался на финт, руки его пошли вниз инстинктивно, а я пробил правой же – кулаком в шею. Без изысков, но надежно. Прыжком повернулся на месте; мне было недосуг смотреть, как этот увалень осядет на цементный пол и будет корчиться там, задыхаясь. Один из его дружбанков уже летел на меня с невесть откуда взявшейся заточкой. Дернул рукой, имитируя удар, и разом отмахнул на уровне лица, стараясь задеть глаза. Я успел чуть отклониться корпусом – остро отточенное лезвие пронеслось в миллиметре. Я рисковал, но теперь и противник был открыт: он был моего роста, но худой, как гнилая жердина. И такой же хлипкий. Я «перекинул» его с руки на руку, с удара на удар: левой в печень, правой – в селезенку и, уже не дожидаясь нового нападения, с шипением оскорбленной гюрзы ринулся на третьего.
Третий оказался деморализован быстрым падением двоих; он вяло пытался подставить руки и локти под мои удары, но я продолжал молотить его, пока он не обмяк и не свалился туда же, на холодный пол.
Четвертый исчез, дематериализовался, испарился между спинами зевак и «болельщиков» в переполненной камере; я же, возвращаясь на нары, от души врезал привставшему было на колени дебилу импровизатору мыском в подбородок, он кувыркнулся назад и затих в отключке минут на двадцать. По всем понятиям, мне бы надлежало его опетушить, но сексуальной ориентации я не менял и делать это на четвертом десятке не собирался.
Добраться до нар мне было не суждено. Загрохотала дверь; камера замерла, все покосились на меня: учинять разборки в КПЗ – дело гнилое, отхреначат образцово-показательно, чтобы никому неповадно. Но показавшийся вертухай даже не обратил внимания на лежащих: камера притирается, да и денек для него выдался сегодня, видать, нелегким. Окинул всех единым взглядом, процедил:
– Натаскали полудурков, мля… – Вынул список, выкрикнул пять фамилий, среди которых была и моя, добавил: – На выход.
– С вещами, начальник? – задухарился было какой-то здешний завсегдатай, но охранник посмотрел на него таким тяжелым взглядом, что дядька разом заткнулся.
Потом всех нас провели в коридор, выстроили у стены. Появился фотограф с «полароидом», щелкнул каждого по нескольку раз, и – нас отправили в камеру, выкликнув следующую пятерку.
– Теперь пятнадцати суток не миновать, – тяжко вздохнул давешний бывалый дядька.
– Чего? – осведомился другой.
– Видал, какой техникой мусарня обзавелась? В вытрезвиловке такой завели, щелкают, потом карточки нам же и продают. Отрабатывать денюжки кто-то должен? Вот нас и пошлют. Хуже всего, если на муку рыбную: сожрать там нечего, а от той муки отхаркиваться потом месяц будешь…
Он бубнил себе еще что-то под нос, но тихо и по привычке, а я направился к своим нарам: несмотря на то, что людей было битком, место никто не занял.
Хорошее дело – авторитет. Я отвернулся к стене – мне было о чем подумать.
Из негромкого гула в камере я выловил подтверждение тому, о чем базарили в подвальчике покойные ныне отморозки: в городе началась непонятная разборка. Были убиты или пропали Вахтанг Шарикошвили, теневой папа города, мэр Клюев, несколько авторитетов рангом пожиже – во время наезда неких пришлых на рынок. Кто-то решил ставить городок под свой контроль.
Все это было бы совсем далеко от моих «баранов», если бы не банкир: его взорвали в собственном автомобиле после встречи со здешним губернатором. Какой банк он представлял – неизвестно, о чем говорил с властью – тоже.
