Ну, тогда мне нужно лететь из временного обиталища со скоростью пули: легавые потеряли след, и охотничек готов свистнуть борзую «на седло»: «Ко мне, Валдай! Зверь, зверь, ату!» Это в кино. А в жизни – просто отзвонить по мобильнику «от встревоженных соседей» и вызвать машину с мигалкой: вполне достаточно, чтобы сократить отрыв и заставить меня нестись во все лопатки с непродуманной энергией невесть куда, увлекая на себя обширную погоню.
И тут на меня накатила шальная вселенская злость на этих, вторых игрочков: приморили, гады, приморили! Оставили, мля, без копейки, дескать, голодный – злее будет. А положенный морскому офицеру паек? Даже в концлагере выдавали полноценное трехразовое питание: понедельник-среда-понедельник; недовольные митинговали у крематория…
Короче, я бодро шагнул на кухню, запалил свет, поставил чайник на плиту и мужественно открыл холодильник. Никакой расчлененки, скудный набор продуктов на месте. Только тут я почувствовал, как проголодался. Прошлым утречком в премилом подвальчике я только пил, как конь; закуску заменила беседа с умным и ученым профессором, а в каталажке принять по-человечески такую разносторонне одаренную персону, как я, не удосужились. Да и аппетита не было. Зато теперь есть.
А потому я наколол на вилку круг «Одесской», подставил под пламя газовой горелки и, в приступе здорового социалистического жлобства, со злорадством наблюдал, как жир с треском капает на горелку: тетушке-хозяюшке будет забота плиту отмывать, ну да деньги ей заплачены вперед за три месяца, а жилец съедет раньше, – пусть отрабатывает.
Извлек из холодильника непочатую бутылку «Посольской», с хрустом распечатал и щедрой рукой плеснул в стакан сто пятьдесят с довеском; как говарива-ли в отлетевшей студенческой юности: да отсохнет рука у себе недолившего! Хряпнул упомянутую емкость исключительно для полноты пищеварения и принял-ся за колбаску. Хряцал, уминал, старательно работая челюстями, желая набрать калорий впрок и прогоняя от себя верную, но малоприятную мысль: впрок нельзя ни наесться, ни напиться. Да и жить впрок не полу-чается. Или живешь, или мечешься загнанным зайцем. И не важно, кто тебя гонит: бандиты, спецура или скачущие по пятам, как озверевшие мустанги, цены.
Блин! Хоро-о-ошая водка! Эко меня повело! Был бы собутыльник, обязательно погундели бы «за жизнь», приняли бы по второй, а там, глядишь, и бежать никуда не захотелось бы…
Заварил чай, за такой любого спортсмена снял бы с трассы «по статье» самый либеральный антидопинговый комитет. Ну а мне на это кивать нечего: если что и снимет меня с «трассы», так только пуля. Сам я с дистанции не сойду.
Ну вот и все. Спасибо этому дому, а мы пойдем на север. И там переждем опасность. А когда все подохнут – мы вернемся.
Нет. Я решительно выпил мало водки. Появилась какая-то игривая и неуместная дурашливость, раз начал думать фразами шакала из «Маугли». Добавим. Пока есть что. Двести пятьдесят для кита – не доза, для блохи – не море. Для меня – в самый раз. Вот так. Гэкнуть напоследок, и – вперед. С песней: «В поход на чужую страну собирался король…»
Аккуратно прикрыл за собой дверь и посеменил вниз по лесенке. Выглянул из подъезда: тишина и благость. И снова, как и час назад в авто, на меня накатила глупая жалость: словно сейчас я был не я, а далекая, безличная звезда, с удивлением взирающая на неприкаянного субъекта мужеска пола, устремленного даже не в ночь, в никуда.
Так и есть, права звездочка. Идти мне некуда. И слезливо-пакостное настроение, то ли от перебора «огненной воды», то ли от зависти к темным ночным окнам мирно спящих семей, расплескалось в глубине груди щемящей тоской… Вместо того чтобы брести проходным к покинутой «Волге», я присел на затененную кустами скамеечку, откинулся на ней в полной расслабухе, изучая взглядом мириадозвездное близкое небо. К чему все наши метания, если мир так совершенен и единственно лишнее и вредное существо в нем – человек?.. Или он нужен как раз затем, чтобы мир
Я вовсе не собирался останавливать «поток сознания». Имеет воин право на легкую расслабуху? Ведь совсем немного нужно: просто посидеть и посмотреть на звезды, чтобы почувствовать себя бессмертным.
Выудил из сумки пачку, подхватил губами сигарету, чиркнул спичкой и – замер: через двор двигались четыре тени. В форменках. Трое блюстителей из «линейки», «безлошадные», видимо выставленные в усиление прямо из милицейской школы, и прикомандированный к ним стажер направились прямо ко мне. Надо полагать, решили выяснить: кто в пятом часу утра неприкаянно покуривает на лавчонке?
