Дон позвонил бывшему хозяину своей квартиры, явно местному воротиле недвижимого имущества и через полтора часа у меня уже была своя двухкомнатная квартира прямо рядом с каршинским аналогом Красной Площади.
Я с грустью посадил босса в такси и поплёлся в Имеджин. Отъехав метров на пятьдесят анексия остановилась и засвистела на реверсе. Окно пустилось вниз и Дон крикнул:
— Бостонское чаепитие!
— Чего?
Бостонское чаепитие! 1773 — это код от контейнера с Балтикой! Историю учи, Шурик. И это — сразу сейчас прими душ — через сорок минут в городе до утра отключат горячую воду!
После этого анексия рванула в сторону цивилизации.
Разговор с Анной получился коротким и злым. Она ничего и слышать не хотела о Каршах. Ни за какие коврижки. Мои рассказы о магическом портале и возможностях она пропустила мимо ушей. Я все равно пообещал снять ей квартиру в Ташкете с первой же зарплаты — в конце концов она подобрала меня на улице и я многим был ей обязан. А там может и уговорю.
В расстроенных чуствах и с больными ногами я быстро набрался в Имеджине вездесущей Балтикой. Правда, теперь это был номер девять. Бультика а ля ёрш. Вид у меня бормочещего себе под нос обвинения в адрес Анны был должно быть лузерский, как у Акакиевича. Юбочке стало меня жаль, потому что обслуживала она меня в тот вечер как родная мама. После шестого раунда Балтицы я спросил не хочет ли она чего макнуть сама и до скольки у нее вообще тут смена.
Она хотела.
Когда все пьяное пыхтение было позади и мы с Юбочкой плотно втиснулись в подаренный шкипером китайский спальный мешок прямо на полу моей новой квартиры, позвонила Анна.
— Я может еще надумаю…
Пообещала она.
Без штанов прижатый мешком к Юбочке, я почуствовал себя глупо:
— Анна, я перезвоню. Я тут не один.
— Не один? А! Ну да… Упаковщица номер девять? Понятно. Перезвони, как кончишь.
Как и обещал Ван Эппс мой первый в жизни компьютер прибыл прямо из Штатов ровно через долгих пять дней.
К тому времени я, как шальной сперматозоид, облазил на базе каждый уголок, в который можно было проникнуть с моим лоховским типом пропуска. Уголков, увы, оказалось не так уж много — почта, небольшая парковка перед жандармерией, душевые, наполовину состоящие из вагончика с гидроустановкой и палаток с просторными кабинками, ароматно пахнущая горьким американским кофе столовая, вожделенный магазин пи экс и шумный гараж. Гараж расположился в бывшем советском подземном ангаре.
Днём мог прилететь один — другой борт из немецкого Рамштайна или штатов. База напоминала сонный провинциальный американский городок. Днём на Афганом летать никто не решался. У талибанов остались еще стингеры, которыми их щедро одаривали во время советской оккупации сами же энергичные американские сенаторы. Оружие всегда действует по чётким понятиям расписанных еще великим Чеховым. И если оно сделано для уничтожения воздушного судна, оно не задумывается о той символике, которую люди изображают на крыльях. Лети с приветом, вернись с ответом.
Чтобы наблюдать ночную активность портала достаточно было прогуляться по вечернему Карши. Освещённые по ночам улицы — эту непростительную роскошь город утратил вместе с СССР. Веерные отключения света по целым районам города и горячая вода два раза в сутки по два часа были местной нормой жизни. Спокойными вечерами, когда удавалось открутится от прилипчивой Юбочки и миссионерского секса, можно было сидеть на скамейке у памятника вождю пролетариата, болтать в бесплатные сотовые часы с Анной и смотреть в чёрное степное небо. Самолёты по ночам не просто летали, они пёрли как немец под Москвой. Их выдавал низкий торжественный гул.
С появлением же первых лучей солнца, как войско Дракулы, баклажанообразные, выкрашеные серой краской-невидимкой борты, мирно выстраивались на стоянках и делали совершенно невинные лица. Аэродромная обслуга водомётами смывала пух с их чумазых рыл.
Почта лагеря Оплот Свободы была настоящим отделением USPS — американской государственной почтовой службы. Отделение располагалось в большой палатке разделённой на секции перегородками из толстой дюймовой фанеры.
Как человек ничего толком не умеющий делать руками, я искренне восхищался штукам, которые американские плотники выделывали из обычной фанеры. Каждый вход-подъезд в палатку или многочисленные беседки для курения выпиленные из фирменной фанеры выглядели как ротонды декораций к пьесе «Три сестры». В самом большом отсеке почты громоздился бар-перегородка, за которой стояли трое одетых в солдатскую форму клерков. За спиной клерков-крепышей висело плоское черное табло, которое показывало время в разных часовых поясах, где находились американские военные базы. Первые часы были помечены «Зулу», вторые — «К2», третьи «Германия», потом «Афганистан», и еще двое часов показывающих американское время на восточном и западном побережьях. Ожидая очереди, я все пытался понять, что это за «зулу» за такое, пока во мне не проснулся троечник по географии и напомнил о существовании нулевого меридиана. «Зулу» это по-военному Гринвич.
