Я еду домой с единственным желанием: поскорее удрать. Пилатес оказался таким же невыносимым, как и в прошлый раз. Моя поперечная мышца опять не слушалась, я не могла удерживать «нейтральный таз» и постоянно сбивалась на «наклон вперед» (т. е. все время отклячивала задницу). И все же я ощущаю теплоту, которой раньше не было. Я сижу за рулем и пытаюсь наладить контакт с силой земного притяжения. Но получается плохо. Я словно парю в воздухе. Там, в студии я почувствовала себя… способной. Совсем не так, как в танцклассе, когда остальные двадцать девять женщин играючи проходят сквозь десятки тысяч коленовывертов, а я ощущаю себя ломовой лошадью. Все прошло почти точь-в-точь как и в прошлый раз: как бы в замедленном темпе, спокойные, сосредоточенные движения, мучительные растяжки. Разница лишь в том, что на сей раз я чувствовала себя совершенно иначе. Все было на уровне медитации — и никакого страха. Алекс оказалась замечательным тренером. Она напомнила мне кошку-мать, любовно облизывающую своих котят. И вот сейчас во мне борются спокойствие и беспокойство.
Благодаря неожиданному душевному подъему я получаю десятиминутную передышку, после чего агония по поводу Бабс возвращается вновь. Молю бога, чтобы разум Франни все же возобладал над гневом и жаждой справедливости, но, боюсь, мои мольбы тщетны. Хотя, опять же, Бабс не звонит мне на сотовый с криками и воплями, а значит — надежда все-таки есть. Отчаянно стараюсь заблокировать подкрадывающиеся мысли о предательстве. Я
Хотя, если честно, я все равно кажусь себе глупой. Я всегда полагала: чтобы почувствовать себя особенной, тебе необходимы другие люди. И никогда не считала, что можно самой заставить себя испытать подобное ощущение. (Здесь я вовсе не имею в виду выражение Бабс: «Я потеряла девственность сама с собой»). Каким бы самоуверенным ты ни был, — если ты, конечно, не Тони, — ты никогда не сможешь стать особенным, если вокруг вакуум. Человеку нужна поддержка. Хотя, с другой стороны, как ты почувствуешь себя особенной, если ты
Припарковываю машину, а сама едва не разрываюсь от радужных мыслей. Я позвоню папе и Кимберли Энн: похвастаюсь своими достижениями. Я стала больше есть, и неважно, что основная причина тому — предупредить облысение. Пусть я борюсь с собой за каждый укус; пусть меня не оставляет чувство, что я продала душу за красивые волосы, я ведь и вправду больше ем теперь. А мама? Я ведь так и не поговорила с ней о ее намерении написать Таре и Келли. Надо сегодня же съездить в Хендон, продемонстрировать свою новую, дородную фигуру. Хотя не знаю, хватит ли у меня стойкости вынести мамино оскорбительное ликование по поводу прибавленных мною двух фунтов. Видя, с каким удовлетворением мама наблюдает, как я ем, и при этом сама воздерживается от еды, у меня чешутся руки. Ведь это
Буквально в шаге от входной двери до меня вдруг доходит, что Энди запросто может оказаться дома. Толчком открываю дверь — так и есть: тут как тут, собственной персоной, стоит в прихожей, с телефоном в руке. Потертые джинсы, черная футболка и самое отталкивающее выражение лица из всех, что я когда-либо видела. Если когда-нибудь в Тибете на него и пыталось наброситься целое стадо горных яков, то я готова поспорить, что, увидев такую рожу, они улепетывали так, что копыта сверкали.
Энди с треском опускает трубку: ярость в его глазах подобна пистолету, нацеленному прямо мне в голову. Спустя несколько секунд до меня, наконец, доходит то, что он сказал:
— Это была Франни.
