Энди кладет сэндвич передо мной, приоткрывая, словно банку сардин, чтобы я удостоверилась в отсутствии масла. Затем, облокотившись на стол, наблюдает, как я осторожно подношу его ко рту. Откусив крошечный кусочек, пережевываю не меньше сорока раз и только тогда проглатываю.
— Энди! — говорю я, переведя дух. — Можно тебя попросить не пялиться на меня, пока я ем. За такими, как я, нельзя наблюдать во время еды. Будет только хуже!
— Прости. — Энди потирает нос. — Ты же ведь не побежишь потом в туалет блевать, правда?
Я кладу сэндвич на тарелку, закрываю лицо руками и начинаю смеяться.
— В чем дело?
— Я… ну, — хриплю я. — Обычно о таких вещах за столом не говорят.
Определенно, какое-то разнообразие по сравнению с тем, как мужики обычно ведут себя после секса. Энди откусывает от своего сэндвича.
— Как ты думаешь, почему… почему ты это делаешь? В смысле, ничего не ешь. Или ешь, а потом блюешь?
Довольно долгое время я ничего не отвечаю. Хочу, чтобы меня поняли правильно.
— Это помогает мне блокировать разные вещи. Иногда, — добавляю я, — я себя ненавижу. Чувствую себя толстой и уродливой.
Он задает вопросы с неподдельным участием и безо всякого стеснения, и поэтому мне гораздо легче отвечать на них. Всякий раз, отвечая честно, я испытываю облегчение. Могу говорить все, что чувствую, зная, что меня не осудят. Это такая свобода, которую я мало с кем испытывала: даже Падди не исключение.
— Уродливой? — повторяет Энди, едва не подавившись. — Нэт. Если бы ты видела себя такой, какой вижу тебя я, ты бы представилась себе совсем в ином свете. Уж поверь мне.
Я не могу говорить.
Очень мягко он добавляет:
— Ты же такая хорошенькая! И отнюдь не оказываешь себе любезность, выглядя бледной и болезненной… — Он краснеет. — Здоровой ты выглядишь гораздо лучше, так что это просто замечательно, что ты стала больше есть.
Через секунду Энди добавляет:
— Да, я понимаю, какой у тебя мог развиться комплекс неполноценности, раз твоя мама всегда отдавала предпочтение Тони. Но я не думаю, что ты
Теперь моя очередь давиться. Честное слово, это все равно, что выслушивать советы парового катка.
— Да что ты? — говорю я холодно. «Спасибо, но я уж как-нибудь
— Натали. — Энди берет курс прямиком на эпицентр урагана. — Давай рассуждать так. Что помешало тебе сделать следующий шаг? Инстинкт самосохранения! — Я закусываю губу. Пас. — Я знаю, тебе не нравится то, что я сейчас говорю, но мне все равно. Я думаю, ты права. Ты действительно используешь еду как блокировку. Мне кажется, здесь многое связано с обидой. Кое-кто разозлил тебя, а ты — вместо того, чтобы сказать им об этом, — решила объявить голодовку.
— Если б все было так просто! — резко огрызаюсь я.
— Я знаю, что все не так просто, не такой уж я тупой! Да, возможно, ты не в восторге от самой себя, но только не говори мне, что ты ненавидишь себя, когда начинаешь вот так, как сейчас, — он делает жест рукой в мою сторону, — злиться на людей, которые посылают тебя подальше!
В качестве протеста я собираюсь впихнуть остатки сэндвича себе в рот, но тут до меня доходит, что я делаю, — и бутерброд падает на тарелку.
Энди поднимает руку.
— Я просто сказал то, что думал.
Закуриваю, хотя руки так дрожат, что у меня уходит на это около минуты. Я знаю, что, по мнению Энди, мне нужно сделать. Но он тут абсолютно ни при чем. Я
Тони всегда обожал пользоваться методом, который сам он называет «коммунальные разборки» (т. е. когда разногласия становятся столь серьезными, что одна из сторон переходит на крики, которые по тональности и громкости приближаются к крикам болотной выпи). Я же, наоборот, отдаю предпочтение нравам и обычаям «среднего класса»: помалкиваешь себе в тряпочку и притворяешься, будто со всем согласна, пока твой оппонент находится рядом; но стоит тому отойти, как ты немедленно вступаешь, — тихо-тихо, почти шепотом, — в яростный спор. В общем, хотя у меня есть, что обсудить с братом, мамой и даже с папой, сейчас меня больше привлекают задачи, не требующие столько мужества и сил. Скажем, прыжок с самолета без парашюта.
