Вот оно, кроваво-красное! Теперь уже не было ничего больше — только кроваво-красное пронзительное звучание всепроникающего, леденящего, зловонного вкуса и бессильного чувства безнадежного отвращения к себе, вползающего в каждую щель, каждый уголок его сознания и тела, и он не хочет уже ничего, только стряхнуть с себя все это и бежать, бежать прочь.
Но нет, он — в ловушке, кроваво-красной ловушке, из которой нет выхода — только отступать, бежать назад, вновь испытывать этот ужас и спрятаться, вжаться в уютное лоно… чье?
Спасительная искра вдруг вспыхнула, и он сразу обрел рассудок. Увидел изнуренные, сосредоточенные лица других игроков. Увидел, как Телфрин сидит с искаженным от боли лицом и стонет, а О’Хара, положив свою худую руку ему на плечо, что-то ворчит, и лицо его светится благодарностью. Роффрей взглянул на крошечный экран, на котором пульсировал свет и мелькали какие-то бегущие графики.
Потом он потянулся к стоящему перед ним небольшому пульту управления, и на его бородатом лине появилась кривая усмешка — он закричал:
—
Сами по себе эти слова почти не оказали никакого воздействия, да, собственно, и не должны были — они освобождали его собственное сознание от разрушительных эмоций и впечатлений.
Теперь нападал он! Он использовал те самые чувства и ощущения, которые высвободили из его подсознания чужаки. Он уловил, как они могут реагировать на такие приемы, ибо в их нападении были иногда импульсы, которые ничего не значили для него, будучи переведены в его термины собственного сознания. Их он отбросил силой воли, и экраны начали пульсировать в бешеных ритмах его напряженно работающей мысли.
Он начал с того, что послал назад впечатления от кроваво-красного эффекта, так как это был, очевидно, предварительный ход, который составлял основу игры. Он не понимал, зачем это нужно, но быстро овладел этим приемом. Одна из истин, открывшихся ему, заключалась в том, что рассудок в этой игре значил очень мало. А вот инстинкты следовало обратить в самое страшное оружие. Позже эксперты смогли проанализировать результаты.
И вот он почувствовал, что освобождается от истерического состояния; в комнате царило молчание.
— Стоп! Роффрей — стоп! Конечно — они победили. Господи! Теперь у нас нет надежды!
— Они победили? Но я не закончил…
— Смотрите…
Несколько человек из числа игроков, распростершись на полу, хныкали, пускали слюни, как слабоумные. Другие свернулись в эмбриональных позах. Обслуживающие тут же бросились к ним.
— Семерых потеряли. Значит, чужаки победили. А у нас на счету, должно быть, пять. Ну что ж, неплохо. Вы, Роффрей, почти одолели своего соперника, но они уже ушли. Вероятно, у вас еще будет шанс. Для первого раза это просто замечательно.
Они обратились к Телфрину — он выглядел так, будто совсем лишился чувств, что, казалось, совсем не встревожило О’Хара.
— Этому повезло — видимо, он просто вырубился. Думаю, он довольно выносливый, выдержит еще один-два раунда, теперь он уже попривык к этой игре.
— Довольно скверно было… — сказал Роффрей. Все его тело свело напряжением, нервы — точно связаны в узел, голова раскалывалась, сердце бешено колотилось. Он с трудом заставлял себя сосредоточиться на том, что говорит О’Хара.
Видя, что ему худо, О’Хара вытащил из кармана коробочку со шприцем и, не дожидаясь возражений, вкатил ему укол.
Роффрею сразу стало лучше. Он все еще чувствовал усталость, но тело понемногу расслабилось и головная боль стихла.
— Так вот она, кроваво-красная игра, — помолчав, сказал он.
— Да уж, она самая, — ответил О’Хара.
Зелински изучал данные, подготовленные для него Манном.
— Из этого можно извлечь кое-что полезное, — сказал он. — Вероятно, Беглец оказывает особое влияние на человеческое сознание, сообщая ему устойчивость к воздействию чужаков.
Он оторвал взгляд от бумаг и обратился к Зангу, который возился в углу с какими-то приборами.
— Так ты говоришь, что Роффрей отменно выдержал первый раунд?
— Да, — кивнул коротышка-монгол. — И снова вступил в схватку, без всяких дополнительных инструкций. Такое редко случается.
— Даже не имей он никаких особых качеств, для нас он просто находка, — согласился Зелински.
— А что ты скажешь насчет моей догадки? — не унимался Манн, которому не терпелось обсудить свою гипотезу.
— Мысль интересная, — сказал Зелински, — но все-таки пока нет конкретных данных, чтобы разрабатывать эту версию. Думаю, нам надо бы повидаться с Роффреем и Телфрином и выяснить, если удастся, что там с ними случилось на Беглеце.
— Ну что, попросить, чтобы они пришли сюда? — предложил Занг.
— Да, будь добр, — ответил Зелински и, насупившись, углубился в заметки Манна.
Вдруг Мери будто всплыла из бездны смятения, в которой пребывал ее расстроенный разум. Превозмогая страх, ибо мысль о душевной болезни постоянно терзала ее рассудок, она, шаг за шагом, стала исследовать свое сознание.
