Как потом выяснилось, молодая женщина разболтала своим подругам, конечно под большим секретом, о таинственном докторе, и несколько дней спустя местный милиционер подошел к Акбар-беку на базаре и сказал:
– Начальник послал меня проверить твое жилье; говорят, какой-то русский прячется у тебя.
– Ты городишь вздор, – спокойно ответил Акбар. – В доме только четыре женщины и две маленькие девочки, и, как мусульманин, ты не можешь войти туда.
– Хорошо, – сказал милиционер, – я верю тебе, ты старый и уважаемый человек. Дай мне сто рублей, и я скажу начальнику, что у тебя в доме никого нет.
Конечно, Акбар дал ему сто рублей.
После этого инцидента Акбар посоветовал мне не показываться в той комнате в течение дня, и я перебрался в другой конец двора в полуподвал, где держали сено. Там не было окон, а вместо дверей была большая дыра в стене, закрытая со двора куском войлока. Внутри было тепло, но через щели старой стены пробивался только один маленький лучик света, и приходилось присматриваться, чтобы что-нибудь различить в полумраке. Чтение стало невозможным.
В этом полуподвале я провел много долгих дней и ночей. Только во время обеда и около часа после него я мог находиться в своей прежней комнате среди семьи Акбара, слушая их рассказы. Остальное время я сидел или лежал в моей берлоге.
Тоскливые дни тянулись своей чередой. Было физически невыносимо находиться в таком ужасном бездействии и без дневного света. Убивая время, я перебирал в своей памяти мою прошлую жизнь и работу в Туркестане и предавался философским размышлениям. Меня чрезвычайно интересовала теория Эйнштейна, которая, по моему мнению, замечательно соотносилась a priori[32] c выводами русских метафизических философов, таких как Аксенов, Успенский и другие, о природе времени.
Однажды, когда я только что вернулся в свою берлогу, Тохта-джан начала говорить что-то очень оскорбительное своему мужу. Я должен пояснить, что все члены семьи свободно говорили на двух языках: на узбекском диалекте джагатайских тюрок, являющимся основным языком Туркестана, и на таджикском – диалекте персидского. Я не знал последнего совсем, и когда они не хотели, чтобы я понимал их, то говорили на таджикском. Разговор быстро перерос в серьезную ссору, и я постарался заснуть. Немного позже я услышал крики, визг и плач. Похоже, что били Тохта-джан.
Следующим утром я увидел следы крови на снегу возле моей комнаты. А потом маленький мальчик показал мне железный прут, пояснив, что Акбар-бек дал Тохта-джан хорошую порку этим прутом, потому что она сделала глупость. Сама она появилась с полностью расцарапанным лицом и распухшими от слез глазами.
– Тебя били, Тохта-джан? – участливо спросил я ее.
– Да, тахир, и я заслужила это наказание. Я была очень капризна и вела себя очень плохо прошлой ночью. Ох, как все у меня здесь болит, – сказала она и показала синяки на руках и ногах.
Днем позже Юлдаш принес Камар-джан бубен, который она так долго и горячо просила купить. С этого дня у нас каждый вечер были концерты. Все женщины пели, а Камар-джан аккомпанировала. У нее была книга с песнями, которые они все исполняли. Сарты – не музыкальные люди; их пение – это дикое диссонансное завывание. Кроме того, некоторые песни были недостаточно мелодичны и исполнялись уныло и однообразно. Бубен стал постоянной игрушкой Камар-джан, на нем она играла целыми днями. Это очень беспокоило меня. Главная дорога, всегда занятая красными войсками, грузовиками и комиссарами, проходила всего в нескольких сотнях метров от нашего двора, только арык разделял нас. Непрекращающиеся звуки бубна на протяжении всего дня могли легко привлечь внимание красных солдат, особенно татар или сартов. Описывая эти дни уже годы спустя, я по-прежнему слышу эти постоянные звуки бубна, рев моторов грузовиков и стук веретена, на котором старшая жена Акбара, казалось, пряла беспрестанно.
Воскрешая эти звуки в памяти, я неизменно вновь переживаю чувство страха, не оставлявшего меня в те дни. Я постоянно ожидал появления во дворе красногвардейского патруля. Для меня это грозило бы неминуемым расстрелом. К счастью, одной удачной ночью жалкий бубен был погрызен мышами. Наша певица впала в отчаяние. Юлдаш успокоил ее, сказав, что натянет на него новую кожу, но Акбар строго запретил ему делать это, так как он тоже понимал ту опасность, которой эта упрямая женщина подвергает всех нас.
