Иногда я приезжала в гости к отцу. Все детство образ отца был для меня недосягаем. Я перед ним благоговела, очень хотелось, чтобы он обратил на меня внимание, похвалил, куда-нибудь со мной пошел, держа за руку. Всю жизнь отец много путешествовал, фотографировал, охотился, добывая себе пропитание, и из своих поездок всегда привозил много интересного. Его квартира была заполнена всякой всячиной: там были шкуры и черепа медведей, бивни моржей, покрытые искусной резьбой, позвонки и «усы» кита, лосиные рога (отец их нашел, он никогда не стрелял лосей), причудливо застывшая вулканическая лава и желтые куски чистой вулканической серы, поплавки от рыбацких сетей, выловленные у побережья Камчатки, разноцветные камешки и коряги, отшлифованные океаном. Все это можно было трогать и рассматривать до бесконечности. Еще у него была «темная комната». Там были разные ванночки, пузырьки с химикатами, увеличитель и красная лампа. Там свершалось действо — отец сам проявлял пленки и печатал фотографии. Он пускал меня внутрь, и я завороженно наблюдала, как на белых листах фотобумаги медленно проступает изображение. Потом фотографии вешались прищепками на веревку сушиться.
Перед поездкой на охоту отец сам заготавливал патроны. Иногда я ему помогала. Выставлялись на стол пустые гильзы, мешочки с порохом, разнокалиберной дробью и капсюлями, войлочные пыжи и картонные кружочки. Сначала нужно было специальным устройством вставить в дно гильзы капсюль, потом мерной ложечкой насыпать в гильзу порох, заткнуть сверху картонным кружочком, потом насыпать дробь и сверху забить войлочный пыж. Патрон готов. Работа эта была ответственная, ошибаться было нельзя. Готовые патроны нужно было вставить в патронташ.
В Москве отец сидеть не любил, а если и приходилось, то часто делал вылазки в лес. Пойти с ним в поход было для меня целым событием. Зимой мы ходили на лыжах в однодневные походы. Готовились заранее. Отец доставал лыжи, мазал их лыжной мазью, потом давал мне растирать мазь бруском из пробки. Это было трудно: пробка прилипала к лыжам и к рукам, но я старалась. Растереть надо было ровным слоем, от этого зависело скольжение. На такси мы доезжали до нужного места и прямо с шоссе сворачивали в лес. Если лыжни не было, отец шел впереди, топтал лыжню. По накатанной лыжне пускал меня вперед. Пару раз он мне объяснил и показал, как правильно ходить на лыжах — не семенить ногами и не шагать, а скользить на каждом шагу, толкаясь палкой. Шаг должен быть широкий. Когда входишь в ритм, идти становится легче. Сам отец катался красиво — размашисто, легко. Эта наука прочно вошла в мое сознание. С тех пор больше никто никогда не учил меня кататься на беговых лыжах, но позже, в старших классах, я стала принимать участие в соревнованиях и была первая сначала в классе, потом в школе, потом и на районных соревнованиях выступала. Физруки удивлялись: откуда такая техника?
До нашей стоянки было всего километров пять, но путь казался долгим. Ныть не полагалось. Отец всегда сам знал, когда сделать привал. Находил поваленное дерево, снимал рюкзак — «Давай посидим». По ходу он показывал мне всякие следы. Вот тоненькая и неглубокая цепочка следов на снегу — мышь пробежала. А здесь заяц проскакал, вынося вперед задние лапы. Тут он погрыз осину. Заяц всегда грызет осину поперек, а лось — вдоль. Ровная цепочка следов, заканчивающаяся разрытой ямой, — лиса мышковала. А вот красивый симметричный отпечаток веера от крыльев и длинного хвоста — взлетела сорока. Глубокие следы в снегу, широкий шаг, обкусанные ветки — прошел лось. Под деревом набросана куча расщепленных шишек — значит, где-то на дереве «кузница» дятла. Он засовывает шишку в щель и выклевывает из нее семена, потом бросает пустую шишку вниз. Если на земле много отдельных чешуек и столбиков от шишек, значит, здесь столовая белки. Мне было интересно представлять события лесной жизни по следам.
Привал всегда устраивали на одном и том же месте, под большой елкой. Отец быстро организовывал стоянку. Я любила смотреть, как он ловко и умело все делает. От его действий исходила уверенность. Разгребал и утаптывал снег для костра, из валежины сооружал сиденье, потом шел в лес за дровами. В рюкзаке всегда были охотничий нож и топор. Топоры у отца были отменные. Он сам делал к ним ручки, сам насаживал и точил. В чужие руки свой топор отец давать не любил. Иногда повторял слова северного старика-охотника: «Мужик без топора хуже бабы». Наконец, разводили костер. Для растопки в рюкзаке была припасена сухая березовая кора, свернутая в тугую трубочку. Вообще в карманах рюкзака можно было найти много всяких интересных и полезных вещей: бинт, пузырьки с йодом и марганцовкой, моток лейкопластыря, запасные веревочки, кусочек мыла, иголку с ниткой, коробок спичек, завернутый в промасленную бумагу, маленький фонарик, кусок точильного бруска. Все эти предметы из рюкзака никогда не вынимались и хранятся там по сей день.
