— Мужская сентиментальность — это не шутки, это страсть, — серьезно ответила Фрида.
На экране развернулась демонстрация глубоких чувств, которые, разумеется, не имели ничего общего с женской сентиментальностью. Все было серьезно, все, вплоть до последней капельки пота. Тут были объятия, страсть и слезы. Им противостояли не менее сильные чувства. Я все время ждала, что вот-вот в трибуне распахнутся ворота, выбегут львы и разорвут героев на части на глазах у зрителей. Для того чтобы проиллюстрировать происходящее, можно без преувеличения употребить такое высокопарное выражение как презрение к смерти. По голосу репортера можно было следить за этой драмой, не зная испанского или каталонского. Полет мяча или положение игроков меня мало занимали. Занимала искренность и захватывающая борьба за победу. И всеобщее сокрушение, когда противоположная сторона забивала гол. Слезы в голосе репортера, гнев народных масс, флаги, поднятые на трибунах, как по сигналу, и образовавшие огромный каталонский флаг. Людские тела заставляли его волноваться, словно живой символ этой мужской мелодрамы.
— Вот истинная, живая религия! — воскликнула зачарованная Фрида.
— Может, именно поэтому в этих местах не так популярен бой быков, — сказала Аннунген, проходя мимо нас. Руки у нее были полны мокрого белья, которое она хотела повесить на балконе под зонтом.
— На мой взгляд, эта религия более предпочтительна, чем терзание быков, — сказала я. — И, наверное, более важна, чем та черная мадонна, которую мы видели в монастырской церкви в Монсеррате, хотя в туристском путеводителе и было написано, что это главная святыня Каталонии, — сказала я.
— Деревянной фигуре, напоминающей женщину, далеко до живой мужественности мужчин, — заметила Фрида.
— Мадридский «Реал» остановился здесь, в Сиджесе. Никто не рискнул расквартировать его в Барселоне! — сказала Аннунген в открытую дверь.
— Вот уж где океан для потенциального драматизма. Что можно противопоставить полу, который сумел убедить большую часть цивилизованного мира, что непорочное зачатие возможно! Я говорю вам: ни-че-го! — восторженно объявила Фрида.
— По-моему, наш сосед и его собака страдают болезнью Альцгеймера, — сказала Аннунген и закрыла дверь на балкон.
— Почему ты так решила? — растерянно спросила я.
— Потому что они не смотрят футбол, а сидят на балконе и говорят об урожае винограда в тысяча девятьсот тридцать пятом году.
Конечно, этот несчастный старик страдал болезнью Альцгеймера. Детская мысль послать ему цветы, чтобы искупить мой лай на площадке, пронеслась у меня в голове.
В перерыве между таймами мы смотрели конкурс красоты. В жюри сидели старые лысоватые мужчины. Они измеряли женские тела и рассуждали о женщинах со знанием дела. Словно говорили о племенном скоте. Впрочем, так оно, наверное, и было. Молодые женщины одна за другой выходили на подиум — сперва в крохотных бикини, вырезанных так глубоко, что это требовало полного удаления волос с лобка. А как же иначе? Все-таки это католическая страна.
Потом они выходили в длинных платьях декольте. Платья были одинаковые, и мы могли сравнить, кому из красавиц оно идет больше. Накрашенные лица напоминали застывшие маски, губы были подчеркнуты темным контуром. Волосы искусно уложены. Тазовые кости выступали вперед, готовые впиться в первого встречного. Тонкие икры и бедра, высокие каблуки-шпильки, на которых девушки чувствовали себя неуверенно. А кто, скажите, чувствует себя на них уверенно? Груди были или маленькие, как русский горошек, или вспухшие от силикона. Ягодицы напоминали неиспользованные ластики. Телодвижения могли восхитить любую опытную бандершу. Но глаза у них были, как у школьниц, они спрашивали: «Разве я не хороша? Посмотри, посмотри на меня! Я самая красивая. Правда?»
Время от времени у девушек брали интервью, расспрашивали об их увлечениях и планах на будущее. Им было велено держаться интеллигентно и живо интересоваться общественными проблемами. Главное умно улыбаться.
— Они ужасно молодые. Мне их даже жалко. Скорее бы уж снова начался футбол, — задумчиво сказала Аннунген.
Ночью мне приснился сон, в котором я была только наблюдателем, без роли. Проснувшись, я подумала, что наверняка читала или уже видела во сне нечто подобное. Отчасти это был фильм, который я смотрела через телеобъектив. Я видела выражения лиц, капельки пота на лбу, бегающие глаза, движение мышц, грязь под ногтями, кожу, уже тронутую старением, пятна на брюках, волоски в носу. Начало сна было неясным. Мужчины обнимались. Неуклюже и хлопая друг друга по спинам, словно они собирались перетаскивать забитую скотину. Потом все стало четким. Ландшафт, как будто из ковбойского фильма, с грубо сколоченными двухэтажными домами посреди необъятного хлебного поля.
