Глаза всех присутствующих были обращены к оратору. Напряжение росло с каждой секундой.
– Здесь, среди нас есть женщина, – продолжал представитель райкома, – которая еще во время оккупации сотрудничала с врагом. Выдавала себя за немку. Потом она установила связь с реакционными кругами ВИНа.[24] Эта женщина довела до глубокого душевного кризиса одного заслуженного товарища. Все эти факты нами проверены. Вам остается сделать одно: исключить ее из своих рядов. Остальным займется прокурор.
Голос представителя райкома становился все серьезнее и торжественнее. Последние слова прозвучали, как заклинания в сказках «Тысяча и одной ночи».
Секретарь сказал тихо и взволнованно:
– Обсуждается дело Дубинской. Приступаем к прениям. Поскольку среди нас есть несколько формалистов, то должен отметить, что на бюро мы этот вопрос не ставили, не успели. Итак, повторяю: приступаем к прениям.
Я почувствовала, что у меня деревенеет шея. Мысли разбежались, как спугнутый табун лошадей. Я сидела неподвижно, не в состоянии шевельнуться. В чем дело? Что случилось? Ни одна догадка не приходила мне в голову. Удар был слишком неожиданным и внезапным.
Люди растерянно молчали. В глубокой тишине слышалось лишь тиканье часов.
Секретарь потерял терпение:
– Неужели никто не хочет высказаться? Может быть, есть вопросы?
– У меня вопрос, – сказал совершенно незнакомый мне юноша. – Кто такая Дубинская? Я ее не знаю.
– Встаньте, Дубинская, покажитесь собранию, – приказал секретарь.
Я послушно поднялась и повернулась лицом к залу, но не видела ничего. Глаза застилал туман, и думала об одном: только бы не зареветь, Я лихорадочно закурила. Голова была тяжелая, кружилась, словно от дымного запаха свечей; вот-вот упаду в обморок.
– Прошу слова, – сказал какой-то мужчина за моей спиной. – Я работал с Дубинской в Красном Кресте. Нас вместе перевели во Вроцлав. Ей было лет двадцать. А может, и того меньше. Товарищ из райкома сказал, что ему известны факты, доказательства. Пусть расскажет поподробнее, мне как-то не верится.
– У нас есть заявление. Неужели недостаточно? Кроме того, есть и другие доказательства, которых я не могу огласить.
– Мне этого недостаточно, – сказал тот же человек. – Видите ли, мой брат работает с отцом Дубинской. Там у них много народу из Львова, и все друг с другом знакомы. Мы говорили с братом о Дубинском, он хороший специалист. И никто не слышал, чтобы он в войну выдавал себя за немца. Значит, и дочь вряд ли могла это делать. Это раз. Что касается ВИНа, то тут ничего нельзя сказать, не зная подробностей. Зря обидеть человека нетрудно. Я помню, как ее принимали в партию. Она знала, куда идет и зачем. Теперь вот поступила учиться. Нет, я так голосовать не буду. Пусть нам подробно расскажут, в чем дело, а если нет, то предлагаю снять этот вопрос с повестки дня.
В зале раздался гул одобрения, но никто не просил слова; и тут вскочил председатель месткома.
– Можно мне? Значит, дело такое: непонятно, при чем тут возраст Дубинской или ее отец. А документы она могла пять раз подделать. Многие этим занимались, пользуясь неразберихой. Я ей никогда не доверял. Вспомните, как она четыреста коек на заводе украла. Неплохой был номер, а? Кто сумел украсть среди бела дня столько коек – тот на все способен. Она как-то хвасталась, что во время оккупации подделала печать и целый месяц даром каталась на трамвае. Почему же ей было не сделать себе липовых немецких документов? А отец не доказательство, они живут врозь. Этой весной у Дубинской происходили странные вещи: какой-то парень стрелялся у нее на квартире – она сама рассказывала. Это не шутки. Значит, такое дело: раз райком ставит вопрос, то он знает, что делает. Нечего тут разводить дискуссию – надо голосовать. Давайте проголосуем предложение райкома. Я за то, чтобы исключить без дальнейших разговоров!
Поднялся страшный шум. Секретарь терпеливо стучал карандашом по графину и, когда, наконец, восстановилась тишина, дал слово репатриант из Франции, бывшему шахтеру, работавшему у нас кладовщиком.
– Я совершенно не согласен с выступлением председателя месткома товарища Влашика. Я восемнадцать лет в партии и, можете мне верить, многое пережил. Но с такой постановкой вопроса встречаюсь впервые. У товарища Влашика вообще странный подход к людям. Мне он однажды сказал: «Что-то ты мне, Фронтчак, не нравишься. Откуда у тебя такая польская речь? Боюсь, ты такой же шахтер, как и епископ». Думаете, это не имеет отношения к делу? Очень даже имеет. Потому что, по мнению товарища Влашика, право строить Польшу имеют только малограмотные. Да, да! Такие, как я, кто в течение всех лет жизни во Франции каждый день вслух читал по-польски, такие, как Дубинская, кто после работы бежит учиться, товарищу Влашику не нравятся.
По вопросу о товарище Дубинской я хочу сказать следующее: во-первых, нужно дать слово ей самой. Наша партия соблюдает принцип гласности и предоставляет каждому право защищаться. И это правильно. Это важно для тех, кто пришел в партию, чтобы в ней работать.