– Я к ней заходила на днях. Мать не выпускает ее из дома. Она сказала моему отцу на базаре, что продержит Янку взаперти, покуда не выбьет у нее из головы Гжыбача, – одним духом выпалила Данка Крамаж, пытаясь перекричать Басю, которая тараторила:
– Говорите что хотите, а Гжыбач парень что надо, только не при деньгах. Что ж поделаешь, ни кола ни двора. Была бы Янка моего папаши дочкой, давно бы о нем забыла. Отец у меня церемониться не любит. Он даже сестре своей не позволил выйти за бедняка.
Я не вмешивалась в разговор, хотя с каждой минутой возмущение мое росло. Я боялась, что вот-вот сорвусь и начну кричать.
Опередив девушек, я первая свернула в узкую и крутую улочку, ведущую к монастырю. По обеим ее сторонам теснились домишки – одни совсем жалкие, другие побогаче. В каждом из них жили люди, о которых было известно решительно все. Некоторые хибарки были так малы, что я с трудом могла себе представить, как там помещаются люди. А другие были явно выставлены напоказ. Их владельцы словно похвалялись: «Воздвиг – ибо это мне по карману!»
– Знаете что, девочки? – неожиданно для самой себя сказала я. – Гляжу я на эти домики, и кажется мне, я смогу гадать по ним, как по руке.
– Ты умеешь гадать? – воскликнули они почти хором. – Погадай нам.
– Для ворожбы нужно вдохновение. Погодите, я скажу, когда оно придет, – пошутила я.
А ведь я и в самом деле могла им погадать. Их судьбы давно были предрешены. Все было ясно, все заранее известно, причем не на одно поколение вперед.
– Интересно, как сложится моя жизнь, – сказала Данка. – К ученью меня никогда не тянуло. Мать считает, что если она купит мне материал подороже на пальто или шубу справит, то я должна до потолка прыгать от радости. Иногда я подумываю, не пойти ли в монастырь, но дома об этом боюсь даже заикнуться – знаю своего отца, разделает меня под орех. Скучно очень, вот и лезут такие мысли в голову.
– Охотно верю, что скучно, – ответила я. – Какие у тебя заботы? Сделала ли ты хоть что-нибудь своими руками? Разве это жизнь – сидеть и дожидаться удачного замужества! Сочувствую тебе.
– Пока что ты заслуживаешь сочувствия. Подумаешь, велика честь – работать у портнихи! – криво усмехнувшись, огрызнулась Баська.
Мы проходили мимо монастыря. По обычаю требовалось замолчать, а в надлежащем месте преклонить колена и перекреститься. Мы поравнялись с этим местом как раз в тот момент, когда Бася закончила свою тираду. Все, как по команде, опустились на колени и перекрестились, некоторые что-то прошептали.
По обеим сторонам широкой, как автострада, вымощенной камнем дороги, кончающейся где-то у горизонта, тянулись часовни разной величины и формы.
Тут царила непонятная, тревожная тишина. И мне показалось, что вот сейчас я почувствую запах свечей, и пустынные дорожки заполнятся бесчисленными людскими толпами.
В августе прошлого года я была здесь в дни большого престольного праздника. В ушах у меня снова зазвучали истошные причитания паломников, возгласы лоточников, рев пьяных и детский плач. Я снова услыхала, как бормочут молитвы нищие калеки и хихикают девушки.
Паломники брели в Кальварию десятки километров. Этим людям все было нипочем – война и оккупация, облавы, домашние дела, дальняя дорога. Крестный ход за крестным ходом, каждый со своими фигурами святых и хоругвями. В сопровождении духовенства шли мужчины, женщины, старики и дети.
В шелках и в рубище. В сапогах и босиком.
Любой сарай, комната, чердак были на вес золота. Праздник продолжался три дня, людям требовалось пристанище – лишь бы крыша над головой.
Торговали всем: от разукрашенных дорогих молитвенников до обычной питьевой воды.
Пан Дрозд взял меня с собой в монастырь. Одна бы я пойти не решилась. Казалось, что запрудившая Кальварию толпа вот-вот начнет сметать все на своем пути.
В монастырь мы вошли через боковую калитку. Я посмотрела на процессию сверху. Она двигалась к воротам, окутанная кадильным дымом, с развевающимися на ветру хоругвями. Целое море голов.
Потом мы спустились вниз, и я увидела богомольцев вблизи.
Некоторые ползли на коленях, для них не существовало ничего, кроме молитв. Другие несли иконы, фигурки святых и следили только за тем, как бы не оступиться. И все пели:
– Пресвятая богородица… Матерь наша…
Кое-кто нес огромные, изукрашенные свечи, которые брызгали вокруг стеарином и часто гасли. Шли молодые и старые. В основном женщины. Я видела обожженные ветром и солнцем лица, натруженные руки, воздетые теперь к небу, слышала пение:
– Пресвятая богородица… Утешительница…
Где-то впереди время от времени возникал затор, однако толпа продолжала напирать.
Мне стало страшно, и я закричала:
– О боже! Они передавят друг друга!
Но Дрозд взирал на это зрелище совершенно бесстрастно:
– Успокойся, толпа всегда безрассудна. Ни один праздник не обходится без несчастных случаев.
Толпа немного поредела. Дрозд, энергично прокладывая путь, перевел меня через дорогу. Можно было возвращаться. Эскапада кончилась благополучно. Мы остались целы и невредимы. Только кто-то закапал мне стеарином выходное платье.