Я переводила взгляд с одного лица на другое и вдруг почувствовала, что кто-то пристально на меня смотрит. Я оглянулась. Мне улыбнулась сидевшая на скамейке девушка в ватнике и валенках. Ее лицо показалось мне знакомым, и я тоже улыбнулась. Кто ж она такая? Наверное, русская. В ватнике и валенках. Я подошла поближе и спросила:
– Мы знакомы?
– Да, знакомы, я Данка Кольцер. Не узнаешь?
Данка Кольцер! Как же она изменилась! Я вспомнила Львов, аккуратную девочку и ее милую маму, которая разрешала девочкам рвать раннюю клубнику и угощала вкусным кофе со сливками.
– Что ты здесь делаешь? Куда едешь? – громко спросила я, стараясь перекричать вокзальный шум.
Данка встала и каким-то нервным движением одернула чересчур короткую юбку.
– Куда еду? Сама не знаю. Искала во Вроцлаве своего брата, Адама. Теперь жду подруг. Нас трое. Мы вместе вернулись из России. Наверное, опять поедем куда-нибудь, благо дорога нам ничего не стоит. На вокзалах кормят… А ты?
– А я уже год на западе. Встречаю маму, она должна ко мне приехать. И тебе уезжать отсюда не стоит. Пошли ко мне, у меня прекрасная квартира. И подруг захватим. Во Вроцлаве устроиться ничего не стоит. Жилья здесь много, работа тоже есть. Оставайся.
Данка немного помолчала, словно взвешивая мое предложение, потом снова села и закурила.
– Данка! Ты же меня не первый день знаешь! – воскликнула я. – Твоя мама только обрадуется, когда узнает, что ты осталась со мной. И нечего тут раздумывать. Если тебе здесь не понравится, ты всегда сможешь уехать. Ты ничем не рискуешь.
– Я должна подождать подруг. Они придут через час. Я с ними поговорю. Мне-то все равно, я могу и остаться. – Данка смущенно улыбнулась и добавила: – Мы уже две недели скитаемся, пожалуй, пора и отдохнуть.
Вернулась Люцина – она ходила за сигаретами – и подошла ко мне.
– Это Данка. Вернулась из России и мотается по Польше, не знает, куда приткнуться. Посиди с ней и расскажи, как мы живем. Поезд уже подходит. Я должна быть начеку, мама здесь в два счета потеряется.
Поезд остановился. Люди входили и выходили, не разбирая, где дверь, где окно. Впрочем, в окнах не было стекол, так что путь через них казался коротким. Кое-кто из пассажиров сразу устраивался на крышах вагонов. Никто им в этом не препятствовал. Стоял такой шум и гвалт, что не слышно было собственного голоса.
Мама вышла одной из последних. Я увидела ее издали, подбежала и уже хотела было броситься ей на шею, но она, словно знакомой, протянула мне руку и сказала:
– Я ехала с одним человеком… Он очень любезен, и только благодаря ему я кое-как и доехала. Я еле держусь на ногах, теснота была ужасная. Кошмар!
На меня будто ушат холодной воды вылили. Радости по поводу маминого приезда как не бывало. Мне вдруг стало так грустно, что я чуть не расплакалась. Рядом с мамой стоял человек среднего роста, чем-то напоминавший пана Винярского. Он улыбался.
– Очень приятно, Избицкий. Вы совсем уже взрослая. Какая красивая форма! Мама мне о вас рассказывала. Разрешите, я вас провожу?
Я готова была с негодованием отказаться – мне столько всего хотелось рассказать маме по дороге, – но, увы, увидела, как она одобрительно улыбалась Избицкому, не обращая на меня внимания, и сдержалась.
– Подождите, пожалуйста, меня, я позову подругу. Да, ты знаешь, мама, кого я встретила здесь, на вокзале? Данку Кольцер. Я пригласила ее к нам. Сейчас я вернусь.
Я побежала к Люцине и Данке. Мы условились, что Люцина приведет девушек прямо к нам домой. Я же занялась мамой и ее новым знакомым. У выхода с вокзала я немного отстала. Они даже не оглянулись, а когда я их догнала, тотчас же замолчали.
До самого дама мы шли молча. Мама не проронила ни слова, даже не обратила внимания на страшные разрушения. Новый знакомый сказал только, что мы соседи. У него на Русской улице скорняжная мастерская. Вот и все. Когда мы подошли к дому, он пригласил нас навестить его. Мама кивнула, и мы простились.
Пани Дзюня встретила маму хлебом-солью. Не обошлось без слез. Потом мама осмотрела квартиру. Все ей очень понравилось. От дорожной усталости не осталось и следа. Она поглаживала мебель, пускала горячую воду, расправляла несуществующие складки на коврах и не могла нахвалиться. Теперь мама убедилась, что я в Кальварии не лгала. Это доставило мне некоторое удовлетворение, хотя где-то в глубине души, как заноза, застряло воспоминание о холодной встрече на вокзале, когда мама не позволила даже себя поцеловать.
Девушки пришли поздно, мы уже их и не ждали. Оказалось, что Люцина их немного проводила и объяснила, как идти дальше, а они заболтались и, вместо того чтобы свернуть направо, пошли налево. Пока они разыскали наш дом, прошло немало времени.