– Хотелось бы, чтоб товарищ секретарь объяснил нам недавнее дело с хищениями. Я следил за этим все время. Несколько раз и сам сигнализировал, что некоторые материалы, такие, например, как паркет, мы отпускаем в гораздо больших количествах, чем требуется, но секретарь каждый раз уклонялся от ответа…
– Безобразие! – воскликнул секретарь. – Я лишаю вас слова!
Но снабженец твердо стоял на своем.
– Поскольку все решения, – сказал он, – должны приниматься большинством голосов, то я прошу это решение проголосовать.
Зал встретил его слова аплодисментами. В президиуме произошло замешательство. Товарищ Фронтчак долго убеждал в чем-то секретаря, затем поднялся и сказал:
– Голосования не будет, его заменили аплодисменты. Сейчас секретарь вам ответит.
Секретарь поднялся, бледный и потный, подошел к трибуне:
– Самокритика вещь трудная. Одно дело – теория, другое – практика. Мне говорили, что материалов уходит слишком много. Верно. Надо было проверить. Тоже верно. Но вы понимаете, получалось так: выставка, каждый день собрания, совещания. Времени не было совсем. Управляющего трестом это не тревожило, ну и я, глядя на него, не очень беспокоился. Что говорить, товарищ из отдела снабжения прав. Я увлекся политикой и запустил производственные дела. Это будет мне хорошим уроком, я его запомню. А оправданий мне нет.
Разошлись мы поздно ночью. Я возвращалась домой, погруженная в свои мысли. Только теперь мне многое становилось ясным. Слова: «демократизация партии» и «честная критика» не были больше пустой фразой.
Собрание оставило смешанное чувство: с одной стороны, сознание социального равенства, а с другой – страх перед беспощадной критикой.
Сразу после Нового года всех служащих по одному вызывали в трест. Был создан новый отдел – отдел кадров.
Каждому пришлось заполнить огромную анкету на шестнадцати страницах, подписать обязательство о сохранении государственной тайны. От некоторых потребовали дополнительных документов. Это вызвало всеобщее недовольство. Мой начальник вернулся однажды из треста вне себя от возмущения.
– Сами увидите, что там творится. Все теперь решает начальник отдела кадров. Он один знает, кому можно работать, а кому нельзя. Нам на стройке нужен техник. Я с ног сбился, пока нашел. А теперь что? Товарищ кадровик заявил, что мой кандидат не подходит. Он, оказывается, во время войны был в АК. Управляющий трестом умыл руки, он совершенно бессилен, а главный инженер до того напуган, что разговаривал со мной шепотом. Меня всего трясет от ярости!
Со мной в отделе кадров говорили так, что я вернулась на стройку не менее расстроенная, чем мой начальник. Я спокойно заполнила анкету и там, где не знала чего-нибудь о своих предках, написала просто «не знаю».
– Что это за шуточки, товарищ Дубинская? Надо отвечать точно: «да» или «нет». «Не знаю» вы можете говорить, когда у вас дорогу спрашивают!
Я разозлилась и всюду написала «нет».
Работать стало труднее. К табелю относились теперь как к тайному документу государственного значения. Одно время начальники строек лично отвозили его в трест. По поводу каждой неявки на работу буквально велось расследование. Особенно тяжело приходилось рабочим. В большинстве своем это были не горожане, а жители отдаленных подчас деревень. На воскресенье они уезжали домой и согласно принятому до сих пор неписанному правилу в понедельник являлись на работу попозже. Теперь у них в наказание удерживали зарплату за весь день.
Начальник отдела кадров появлялся на стройке внезапно и устраивал форменный допрос: кто что делает, чем занят. И далеко не каждый ответ его удовлетворял. Присутствующие при этом начальник стройки и главный инженер молчали и не вмешивались.
Однажды он прибежал, когда на стройке никто не работал. Шла проверка высоковольтной линии, и все спрятались в помещениях. Нам так и не удалось убедить его, что этого требовала техника безопасности.
Мне дали двухнедельный отпуск за прошлый год, и я по целым дням занималась.
Когда настало время составлять наряды за месяц, я, как обещала начальнику, пришла помочь ему.
– Молодец, Катажина, – сказал он. – Я так доволен вами, что никогда уже, пожалуй, не соглашусь брать в помощники мужчину.
Я ничего не ответила, а только покраснела до ушей от удовольствия. Про себя же я потом не раз еще с радостью повторяла эти слова.
Мама тоже стала мягче со мной. Она постепенно освобождалась от бабкиного влияния; письма бабки уже не производили прежнего впечатления, а суждения перестали казаться неопровержимыми. Да и жить мама стала интереснее. Часто ходила в театр, полюбила общество, охотно принимала гостей, увлеклась бриджем.
Стефан по-прежнему играл большую роль в маминой жизни. Она сама в этом признавалась.
Однажды в субботу она днем забежала домой и уже с порога начала рассказывать.
– Приехали Баранские. Отец Збышека просил передать тебе привет и сказать, что ты была права, уехав во Вроцлав. В Кальварии тебя бы сжили со света разные святоши. Баранские зайдут к нам в воскресенье. Кстати, Катажина, скажи мне, почему ты делаешь тайну из своих занятий в техникуме?
