Данкины подруги были одеты так же, как она. Все трое были почти одного роста, в ватниках, с прямыми, коротко остриженными волосами. И в облике и в одежде у них преобладал серый цвет. Серые ватники, руки и даже лица. Они вошли в переднюю и робко остановились, напряженно стараясь по выражению наших глаз понять, в самом ли деле они смогут здесь переночевать и не доставят ли случайно хозяевам слишком много хлопот.
Дзюня принесла ужин. Девушки молча поели, потом по очереди помылись и легли спать.
На следующее утро я, как обычно, ушла рано и ни мамы, ни девушек не видела. А когда вернулась – не узнала их.
Данка щеголяла в моем длинном купальном халате и в огромном пестром тюрбане из мохнатого полотенца на голове. Ирена была в платье пани Дзюни и при свете дня походила на переодетого мальчика. Третья, Алина, оказалась самой разговорчивой.
– Эти ненормальные с самого утра полетели в костел! – рассказывала она. – А я – делать перманент. И они еще на меня рассердились. Данка чуть меня не избила за то, что я потратила последние деньги на прическу. Я попыталась объяснить, что на эти деньги даже наесться досыта нельзя, да они ничего не желают слушать.
– Успокойся, ты в католическом доме, и если уж так поступила, то, по крайней мере, не хвастайся. По-моему, сначала надо было пойти исповедаться и причаститься. На парикмахерскую времени еще хватит, – энергично вмешалась Ирена. У нее был приятный и мягкий, несмотря на раздраженную интонацию, голос.
Я рассмеялась. Вот никогда бы не подумала, что их могут волновать такие проблемы.
– А я бы поступила точно так же, как Алина. Для женщины красивая прическа – залог хорошего настроения, – сказала я. – Предлагаю, чтобы каждый делал все, что хочет, и незачем ссориться.
– Согласна! – радостно воскликнула Алина. – Одно только хочу добавить: возмущаться-то они возмущались, но Данка, когда вернулась, первым делом вымыла голову и накрутила волосы на тряпочки.
Пани Дзюня из кожи вон лезла, чтобы всем угодить. Девушек она угощала по-царски. У них был отличный аппетит, съедали все, что она ставила на стол. Мама из дому не выходила, все больше сидела в кресле и вязала на спицах кофту какого-то унылого цвета. В первую неделю мне так ни разу и не удалось с ней как следует поговорить, потому что в доме полно было народу. С утра до ночи девушки рассказывали о том, что они пережили за последние пять лет.
Из их рассказов постепенно вырисовывались характеры каждой.
Теперь я уже знала, что в России верховодила Ирена. По сравнению с ней Данка казалась маленькой беспомощной девочкой. А Алина – вертопрах – ничего не принимала всерьез.
– Они вечно были мною недовольны, – шутливо жаловалась Алина. – В основном из-за того, что я смеюсь без причины, хоть я им тысячу раз объясняла, что от смеха полнеют.
Девушки радовались, что остались во Вроцлаве, а пани Дзюня старалась изо всех сил, чтобы они у нас хорошо себя чувствовали. Она даже купила большую кастрюлю для супа – наши старые оказались для такой оравы малы. Девушки, как могли, помогали ей. В деньгах недостатка пока не было, и я пани Дзюню не ограничивала.
– Ты тратишь деньги с такой легкостью, будто нашла их на улице, – укоряла меня пани Дзюня.
– По крайней мере, я знаю, что от них есть какой-то толк. Впрочем, я и в самом деле подобрала их в саду, а это все равно, что на улице. И вообще, беспокоиться нечего, не пропадем.
– Наверно, ты права, – соглашалась пани Дзюня. – Тебе всегда будет хорошо. Вот увидишь. Ты добрая.
Отмыв дорожную грязь и принарядившись, девушки изменились до неузнаваемости. Особенно обращала на себя внимание броская красота Данки, которой я когда-то восхищалась.
Не прошло и недели, как подруги обзавелись собственной квартирой этажом выше. С мебелью хлопот не было. Оказалось, что в соседнем необитаемом доме ее полно. Сложнее было ее перетащить, но и тут нашелся выход. Мебель спустили из окна на веревке. Девушки перетащили к себе кровати, шкафы, какие-то креслица, столики, а в подвале нашлась вся обстановка для кухни.
Работу они нашли очень быстро. Верховодила старшая из подруг, Ирена, – она обладала организаторскими способностями и умела наводить порядок.
– Мы многим тебе обязаны, Катажина, – сказала она мне в тот день, когда впервые пошла на работу. – Я человек практический и не хочу оставаться в долгу. Все расходы я записывала, и – захочешь ты или нет – деньги мы тебе вернем. Мы ведь толком и не знали, куда податься. Ты приняла решение за нас. Во время наших скитаний по Польше мы часто встречали знакомых, но никто не поставил вопроса таким образом. Черт знает, сколько бы еще продолжались эти бесконечные переезды. Я к тому же довольна работой в университете, даже дала себе слово, что рано или поздно поступлю на филологический факультет. Пока у меня нет документов, но времени впереди еще много.
