Вскоре после нашей первой встречи с Еленой Георгиевной я познакомилась с Юрием Шихановичем. «Я считаю Юру Шихановича одним из самых “чистых образцов” диссидента “классического типа”, – эта оценка А. Д. Сахарова, которую я прочитала в «Воспоминаниях», поначалу сковывала меня. О въедливости Шиха, как звали его друзья, ходили легенды. Все учившиеся у Юры в МГУ на отделении структурной и прикладной лингвистики филологического факультета вспоминают о его экзаменах, которые, когда запирали здание МГУ, продолжались неподалеку в огромном зале круглосуточно открытого Центрального телеграфа на Тверской, тогдашней улице Горького.
Юра говорил, что его основная профессия математик, а вторая ипостась – редакторская. Дотошен он был до крайности… Но я бы добавила к этому третью – поэзия. Он знал наизусть множество стихов и любил их читать.
Написание наших комментариев к книжному, уже полному варианту «Воспоминаний» давалось немалой кровью. Мы часами сидели рядом, буквально водя пальцем по строчкам. И Елену Георгиевну мучили изрядно. Однажды она очень рассердилась на какой-то очередной малозначимый вопрос и на всю знаменитую сахаровскую кухню: «Вы что, хотите сделать то, чего не смогло КГБ, хотите меня уморить?!» А когда дошло дело до нового издания, того самого, в издательстве «Время», все стало еще сложнее. Елена Георгиевна в Америке, на этот раз мучаем ее по электронной почте. Ведь в восьмитомнике впервые увидят свет «Дневники», а там даже для самых поверхностных комментариев, даже для того, чтобы минимально что-то объяснить, требуется прорва работы. А нам хотелось, чтобы собрание сочинений вышло к 85-летию Андрея Дмитриевича.
Случилось так, что в моем ближнем кругу, где, конечно же, ходил по рукам самиздат и велись на кухнях вольнодумные разговоры, не было людей, готовых не только подписывать коллективные письма – что, впрочем, уже было достаточно смело, – но идти за свои убеждения за решетку. А Юра, как и ряд других диссидентов, сначала был пущен «по психиатрической линии», оказался в психбольнице в подмосковной Яхроме, где стал председателем совета больных своего отделения и даже выпускал стенгазету и все норовил пропустить вперед даму – санитарку, сопровождающую его на осмотр, которой по инструкции было положено идти сзади. Следующим пунктом стал лагерь…
Поначалу, когда я приходила в тесноватую квартиру на Мишиной улице, где на Юрин день рождения жена Аля и дочь Катя умудрялись по-царски принять не один десяток гостей, и бегала непременная в их доме собачка, испытывала некоторую неловкость. Я все представляла себе, как вваливаются в узкую прихожую гэбэшники с обысками, вылавливать материалы «Хроники текущих событий». И представляла себе картину: Юра своей еще не искалеченной в лагере правой рукой выводит, как свидетельствовал очевидец, замечание на протоколе допроса: «Обыск проведен небрежно, не осмотрено то-то и то-то»…
В Юре непостижимым образом уживались вроде бы несовместимые черты зануды и романтика, рационалиста и идеалиста. Рискну сказать, мы стали друзьями. И мне не доводилось встретить более преданного друга.
Не успела я записать Юрины воспоминания, прособиралась… Хотя выбила у него обещание поговорить под запись, даже подарила ему на день рождения маленький диктофон, чтобы отрезать путь к отступлению. Но Юра сказал, что у него есть одно условие. Я напряглась. «Начинать буду с самого детства». Выдохнула. А потом сказала: «И у меня есть условие». Самое смешное, что я сейчас не могу вспомнить, что тогда имела в виду. Наверное, какую-то ерунду, просто чтобы за мной осталось последнее слово. Ответил Юра своей любимой формулой: «Я согласен со всем, что вы скажете в ближайшие пять минут». А сколько меня ни просили после его ухода написать о нем – не могу, подступалась – не получается.
Как-то мы сидели у Юры дома, в тесной кухонке. Уже пропустили по паре рюмочек, и я, осмелев, задала мучивший меня вопрос: «Вот за это вы боролись, за это сидели в психушке и лагере, за то, что сейчас?» Разговор тот был весной 2011 года, за несколько месяцев до Юриного ухода.
Повисла пауза. Юра не просто подбирал слова, он собирался с мыслями. Я обычно старательно избегаю передавать прямую речь, делаю это только тогда, когда уверена, что помню дословно. Это помню: «Грубо и пафосно говоря, за то, чтобы остаться собой. А вообще-то, да – за свободу информации, сегодня интернет, и свободу въезда-выезда».
В октябре 1994 года Георгий Владимов восклицал в письме Льву Аннинскому: «Россия сегодня – самая свободная страна! Но – это же не может длиться до бесконечности!..»
Мы перещеголяли всех философов, заткнули за пояс Аристотеля с Гегелем: мы, похоже, знаем, что такое бесконечность. Да и Париж пока не опустел…