В издательстве меня встретили неласково. У них было достаточно своих сотрудников, а мне надо было платить какой-никакой гонорар. Я приехала домой раздосадованная, но отказаться не могла – обещала Анне Михайловне. Спустя неделю я отправилась туда забирать распечатку текста с тяжелым сердцем, предвкушая косые взгляды. Но меня ждал не просто теплый – горячий прием: не знали, куда меня усадить, предлагали чай-кофе… Я была потрясена такой метаморфозой и терялась в догадках. Оказалось, что накануне к Лариной ездил главный редактор с договором. Как многие юридические документы, издательский договор прочитать и понять нормальному человеку нелегко. Дотошный автор требовал разъяснения каждого пункта. На третьем часу разбирательства издатель не выдержал: «Анна Михайловна, это же чистые формальности»… И я представляю, как, подняв на него свои ясно-голубые глаза, она ответила: «Я подписывала протоколы допросов. Пока не пойму – не дождетесь». И тут они поняли, что в моем лице обрели буфер, что им не придется иметь дело с этой неуступчивой дамой.
С тех пор прошло уже больше тридцати лет. Много потрясений успело случиться в России. Школьникам будущих поколений будет над чем поскучать…
Однажды после трудной рабочей недели я приехала в деревню. Больше всего хотелось лечь в гамак, взять необязательную книжку и только иногда чуть поднимать взгляд, почти раздражаясь на то, что мелькание солнечных пятнышек заставляет плясать строчки. Но не тут-то было. Непреодолимый зов «Лисички пошли!» потянул в рощу. Золотистые россыпи, возникающие то на мшистом пригорке, то на засыпанном сосновыми иглами пятачке, то вокруг трухлявого пенька, манили преклонить колени и мелкими точными движениями срезать молодые, упругие, крепкие – червяки лисички не трогают – грибочки. Движения были отработаны: если лениться в лесу и работать ножичком кое-как, потом замучаешься чистить. И вдруг я, как говорится, отключилась. Понимаю, что это продолжалось не больше пяти минут, потому что мои спутники не успели уйти далеко. Но, очнувшись, я обнаружила, что лежу в лесу на траве и почему-то в руке у меня нож. Почему я здесь? Зачем мне нож? Приступ паники пригвоздил меня к земле. Между тем, как я срезала шляпку с характерным горьковатым запахом, которая так и не долетела до корзинки, и этим мгновением что-то успело произойти, я успела где-то, а может быть, и кем-то побывать. И не минуты выпали из обычной жизни, а приоткрылось нечто обычно скрытое. И, как знать, не настоящее ли?..
Прочитала в дневнике деда, Леонида Евгеньевича: «Зашел в другую комнату что-то взять и вдруг осознал, что минут пять я прожил наяву совсем в другой жизни: все действия, которые я совершал, имели там полный логический смысл, но там они были связаны совсем с иными событиями, знаниями, решениями, достижениями и неудачами… Пребывание в том бытии было настолько же естественным, привычным, не возбуждало ни малейшего сомнения, волнения, тревог, там было свое настоящее, свое прошедшее и свое будущее. То бытие, как мне думается, сильно отличалось от здешнего, обычного, но, когда я в нем пребывал, мне так же не приходило в голову, что я могу его потерять или из него выскочить, выскользнуть, как сейчас в голову не приходит возможность ни с того ни с сего вдруг потерять это существование… Мне кажется, что там я был самим собой, хотя я был совсем другим человеком и, вероятно, имел отношение к каким-то людям, но каким именно, конечно, я не понимал. Каждое действие, которое я должен был совершить в этом мире, имело и там точный смысл, однако совсем другой».
Это состояние он описал в стихотворении «Реликт» (Ave mirabile, 2-я тетрадь, стр. 57):
Другое выпадение из реальности настигло меня на вокзале в Санкт-Петербурге, кстати, опять в конце трудного дня: я приехала утренним «Сапсаном», целый день работала в издательстве и вечером возвращалась в Москву. Это был очередной всплеск ложных сообщений о готовящихся терактах. Полицейские, шустро заполонившие прозрачный параллелепипед Московского вокзала, скомандовали «Эвакуация, все на выход». И вдруг я понимаю, что нахожусь уже не внутри, у входа в кафе, где собиралась перекусить перед поездом, а на платформе. От выхода меня отделяла едва ли не половина длинного зала ожидания. Я не испугалась, я точно не бежала, дыхание не сбилось, просто выпала в другую реальность. Теперь я знаю, как совершаются подвиги и преступления. Но вот что меня мучает: а если бы на моем пути был ребенок или старик, посторонилась бы я, как неосознанно делаю в силу воспитания? Где я была? Кем?