— Еще раз, — приказал Родитис. — Ты толстеешь, Чарльз. Слишком много ешь и много спишь. Я хочу, чтобы мои работники имели стройную фигуру и голодный взгляд.
Нойес со злостью прыгнул снова. Коснувшись экрана, он подогнул колени, пытаясь рассчитать силы, чтобы попасть в противоположный экран. Но его ноги достигли экрана не одновременно, поэтому вместо того, чтобы попасть на второй экран, он упал на пол, поцарапал щеку и разбил нижнюю губу. Когда он встал, на его лице была кровь.
— Мне жаль. Джон. Но я просто не готов к таким упражнениям, а к тому времени, когда я войду в форму, эта штука убьет меня, — сказал он, отдышавшись.
— Я облегчу тебе задачу. — Родитис схватился за ручку гравитационного контроля и повернул ее назад. Откуда-то снизу донесся раскатистый гул, и через несколько минут Родитис почувствовал снижение веса. — Попытайся еще раз, — сказал он.
Нойес пошел на позицию и прыгнул. Сильно потеряв в весе, он попал в экран слишком высоко, но это не имело значения. Он перелетел к другому экрану и упал на него плашмя, животом вперед. Затем отлетел назад, перевернулся в воздухе, отчаянно махая руками и ногами. Более минуты Родитис наблюдал, как Нойес метался между экранами. Вдоволь позабавившись, чувствуя раздражение, он увеличил гравитацию на десять процентов выше нормы, и Нойес тяжело рухнул на пол. На этот раз он поднялся с трудом. Его лицо покраснело, грудь тяжело вздымалась.
— Ну ладно, хватит, — милостиво сказал Родитис. — Мне вызвать врача, или перейдем к следующему упражнению?
Нойес пожал плечами. Родитис поднял тяжелый медицинский мяч и бросил ему в руки. Нойес поймал его и кинул обратно. Несколько минут они перекидывались мячом, причем Родитис постепенно и незаметно увеличивал силу броска, пока тяжелый мяч не начал летать с большой скоростью. Наконец уставшие пальцы Нойеса не удержали его, и мяч сильно ударил Нойеса в живот. Мяч укатился, а Нойес, задыхаясь, повалился на пол. Родитис не улыбался.
Они проделали еще несколько упражнений, поплавали, позанимались на канатах. Затем Родитис опять вернулся к силовым плоскостям. Наконец он успокоился. Они оделись и не спеша отправились завтракать.
Родитис был в беспокойном и взрывном настроении. Его дела шли хорошо, но одна вещь, которая имела особую важность — проект приобретения личности Пола Кауфмана — не двигалась с мертвой точки. Ему очень не хотелось использовать посредников в приобретении расположения Сантоликвидо. Особенно таких посредников, с которыми он даже не был знаком, как эта женщина, Елена Вольтерра, известная своей красотой и доступностью. Он послал Нойеса на Доминику, чтобы тот завязал контакт с Сантоликвидо; вместо этого Нойес вышел на Елену. Может, она и сослужит ему хорошую службу, если в больных рассуждениях Нойеса есть какое-то зерно. Но Родитису не терпелось заняться этим делом самому. Начало было положено, теперь настал момент лететь в Нью-Йорк, загнать Сантоликвидо в угол на его же территории и предъявить полное формальное и последнее требование трансплантировать ему личность Пола Кауфмана. Время идет. Со стороны Сантоликвидо было бы неразумно затягивать это дело, и Родитис не знал никаких других кандидатов. Возможно, Марк Кауфман и мог бы справиться с личностью своего дяди, но у него на пути стояли закон и завещание старика.
— Остаюсь только я, — подумал Родитис. Днем он подписал контракт с мексиканцами. Его компьютер закончил последние расчеты по ожидаемой прибыли, а мексиканский компьютер рассчитал допустимую цену. Между компьютерами произошел непродолжительный обмен информацией, и к трем часам контракт был готов к подписанию. Родитис поставил на контракте отпечаток своего пальца, председатель мексиканской делегации произнес речь на ломаном английском, затем гостям было предложено выпить мексиканской водки и закусить.
Через час Родитис находился в воздухе на высоте восьмидесяти тысяч футов, на пути в Нью-Йорк.
Мир стал странным и бесконечно сложным для Ризы Кауфман за восемь дней, прошедших с момента приобретения личности Тенди Кашинг. В одно мгновение ее багаж жизненного опыта был более чем удвоен, восприятие человеческих отношений стало более острым, ее отношение к себе, к отцу и к миру в целом стало более спокойным. Присутствие новой личности давало ей преимущество двойного восприятия. Теперь она имела две точки зрения в оценке событий.
Она чувствовала себя немного виноватой за свою былую эгоистичность и бескомпромиссность. Риза и Тенди рассматривали Ризу до трансплантации как капризную и жестокую девчонку, которая относилась к людям с детским садизмом. Вместе они понимали, откуда взялась в ней эта жестокость — ей не терпелось войти в мир взрослых, который, казалось, не торопился принять ее. Теперь, когда она вошла в него, отпала необходимость мучить окружающих для самоутверждения.
