— Зря ты заставила меня пойти на эту дорогу, — ответила Марийка. — Он меня сроду бы не нашел, а ты… — Она подняла голову, заговорила резче. Отчертоломила на них целый день, расчистила дорогу, — идите, воюйте, бейте наших! Хорошо? Еще спрашиваешь, что такая!
— Взрослая, а какая ты еще неразумная! — без обиды ответила Анфиса Марковна. — Да ты подумай-ка лучше… Мы и так на виду стоим, Чернявкин все время присматривает за нашим домом, я это хорошо примечаю. Другие не пошли — не велика беда, а мы… Он нас сразу на заметку!
— Все равно досадно!
— Досадно, это верно…
— Чтоб они подохли все!
Едва сдерживая слезы. Марийка села на свою кровать, прислонилась спиной к печи. И опять полетели думы об Андрее.
Но не только Марийка разволновалась после встречи с гитлеровцами на дороге. Все женщины и девушки невольно вспомнили о своих мужьях, братьях и женихах, воевавших где-то под Москвой, и у каждой защемило сердце. И хотя намаялись за день, и время было позднее, и опасно было собираться в логовском доме, — все равно многие женщины, даже не отдохнув с дороги, пошли посидеть и отвести душу у Макарихи.
Около Марийки собрались подруги-солдатки: Тоня Петухова, Катюша Зимина, Вера Дроздова. Все они вместе с Марийкой испытывали настолько одинаковые чувства тоски, тревоги и горечи, что им не нужно было разговаривать между собой — они понимали друг друга по коротким взглядам. Они сидели вокруг Марийки и горестно молчали.
Все женщины, собравшиеся в другой половине избы, тоже сидели молча, только Ульяна Шутяева о чем-то шепталась около печи с Анфисой Марковной. Такого унылого безмолвия никогда не было в логовском доме.
Выходя на середину комнаты, Анфиса Марковна спросила удивленно:
— Что это вы, бабоньки, сегодня такие? Хоть бы рассказали, как там на дороге…
— Эх, Марковна! — ответила одна. — И говорить тошно! Все идут немцы, все на наших, все туда…
— Все туда? — раздумчиво переспросила Анфиса Марковна. — Что ж, туда идут, а оттуда не вернутся!
Но даже и эта попытка Анфисы Марковны нарушить тягостное молчание в доме не помогла.
В эту минуту Марийка, смотря куда-то далеко-далеко, словно бы за сотни километров, вдруг начала песню. Она запела очень тихо, почти про себя; она не хотела слышать своего голоса и не хотела, чтобы его слышали другие. Она почти пересказывала песню, и только всем знакомое ее мастерство брало свое, — даже когда она не хотела петь, все же получалась песня.
Что стоишь, качаясь,
Гонкая рябина,
Головой склоняясь
До самого тына?
Подруги Марийки не удивились, что она не дает волю своему чудесному голосу, а поет так сдержанно и тихо. Подругам тоже не хотелось петь, но песня была такая, что сразу всех встревожила, и они, выждав время, тихонько повторили:
Головой склоняясь
До самого тына…
Все женщины обернулись к Марийке, прислушиваясь к ее песне. Марийка сидела, не меняя позы, неподвижно смотря в даль, которую не могли заслонить от нее стены избы. Словно бы видя что-то в этой дали, она запела немного погромче, и глубина ее темных глаз наполнилась таким трепещущим блеском, какой можно видеть только на востоке в час рассвета.
Там, через дорогу,
За рекой широкой,
Тоже одиноко
Дуб стоит высокий…
На этот раз не только подруги Марийки, но и все остальные женщины подхватили песню, — и все запели, смотря в какую-то бесконечную даль:
Тоже одиноко
Дуб стоит высокий…
Или оттого, что все женщины, хотя и тихонько, но поддержали песню, или оттого, что сама песня, не считаясь ни с чем, поднялась в душе, Марийка неожиданно возвысила голос, и в нем зазвучали те сильные струны, какие звучали в годы девичества и были памятны всей деревне:
Как бы мне, рябине,
К дубу перебраться?
Я б тогда не стала
Гнуться и качаться…
И вдруг у всех женщин брызнули слезы. И женщины, не скрывая их, все так же смотря в неведомую даль, повторили уже певуче, в полные голоса:
Я б тогда не стала
Гнуться и качаться…
Увидев, что женщины плачут, заплакала и Марийка. С трудом сдерживая рыдания, она едва выговорила:
Тонкими ветвями
Я б к нему прижалась
И с его листвою
День и ночь шепталась…
И все женщины, плача, повторили:
И с его листвою
День и ночь шепталась…
От стола в эту минуту поднялась Анфиса Марковна. И все увидели, что только одна она не плачет — стала суровой и хмурой, как никогда. Марийка уже собралась закончить песню — рассказать, что нельзя рябине к дубу перебраться, но мать глянула на нее сухо сверкающими глазами, крикнула:
— А ну, перестань! Слышишь? — Обернулась к женщинам: — И вы перестаньте! Довольно!
Затем подошла к стенному шкафчику, отдернула цветистую занавеску и вытащила из чайника свитый в трубочку розовый листок, густо засеянный строгими рядами типографских букв. Все женщины замерли: в руках Анфисы Марковны была листовка, какие сбрасывал сегодня самолет.
После первых секунд замешательства Марийка разом сорвалась с кровати.
— На, читай! — сказала ей мать, подавая листовку. — Садись к столу и читай для всех… А эту песню чтоб я не слышала больше в доме!
