Пришел Серьга Хахай в комендатуру бледный и мрачный: он все еще втайне ожидал, что Лозневой потребует от него невозможного. Но этот его вид как нельзя лучше сделал свое дело: Лозневой счел, что парень действительно страдает от искреннего раскаяния за грех своей молодости. Целясь в Серьгу из-за стола острыми, как осколки, глазами, он спросил:
— Что мрачный?
— Радостей мало… — угрюмо ответил Серьга; чувствуя толчки Ерофея Кузьмича в бедро, он подошел к столу ближе, снял шапку. — Не очень весело…
— Говорил с тобой Ерофей Кузьмич?
— Говорил…
— Я все обсказал ему, — доложил Ерофей Кузьмич.
— Ну как, будешь служить?
Серьга помедлил с ответом, помедлил лишнего, и Ерофей Кузьмич даже покашлял от досады. За эту секунду промедления Серьга успел увидеть, с какой поспешностью собирались гитлеровцы в путь: одни быстро, жадно жевали куски хлеба и мяса, другие вытаскивали из комендатуры оружие и разные вещи, третьи выводили со двора лошадей, запряженных в сани… Серьга поглядел на немцев-карателей, вздохнул и сказал вдруг независимо:
— Что ж, это можно…
— Он согласен, согласен, — подтвердил Ерофей Кузьмич.
— А зарплата, извиняюсь, какая будет?
— Привык к зарплате? — съязвил Лозневой.
— У меня запасов нет. Чем жить?
— Без куска хлеба сидеть не будешь.
— На этой работе мало одного куска хлеба, — все смелея и наглея, заметил Хахай. — Они вон и мясо едят…
— Все будет, не торгуйся.
— Уговор дороже денег.
— Раньше вот так же нанимался?
— Там была зарплата. Дело точное.
— Расчетлив ты, как американец!
— А как жить без расчета?
Ерофей Кузьмич даже взомлел от этого разговора.
— Брось ты. Серьга, что ты торгуешься? — И добавил, подумав: — И к большевикам пошел за деньги, и тут все тебе дай. И в кого ты уродился такой? Вот хапуга, право слово!
— Всяк живет, как может, — ответил на это Хахай.
— Научили тебя большевики жить! — злобно косясь, сказал Лозневой. Хорошую из тебя сволочь сделали! Видал, Ерофей Кузьмич, как рассуждает? А ведь еще молод! С такими замашками ты, безусловно, нас переживешь!
— Меня-то точно переживет! — сказал Ерофей Кузьмич.
— Да и меня! — добавил Лозневой.
— Все может быть. — Серьга мирно вздохнул. — Закурить не разрешите?
Комендатура опустела. Выглянув в окно на улицу, где скучился обоз, Лозневой тоже заторопился в путь.
— Так вот, — сказал он Серьге Хахаю и Ерофею Кузьмичу, застегивая полушубок, — ваша задача… Впрочем, это известно: точно выполнять все распоряжения волостной комендатуры. Служите… и чтобы в деревне был полный порядок!
— Это можно, — ответил Хахай. — Порядок будет.
— Как положено, — подтвердил Ерофей Кузьмич.
Отряд гитлеровцев тронулся в Болотное. На последних санях, загруженных мерзлыми трупами, кое-как прикрытыми шинелями, в самом задке примостился и волостной комендант полиции Лозневой.
Ерофей Кузьмич и Серьга Хахай, как заставляло их служебное положение, почтительно проводили отряд. Когда отряд скрылся за околицей, они отвернулись от запада и улыбчиво поглядели друг на друга.
— Ну, как дела, господин полицай?
— А твои как, господин староста?
Улыбаясь, они стояли на дороге, а вокруг них, над всей деревней, заваленной сугробами снега, тихо и величаво, как в любое мирное морозное утро, поднимались, точно в чудесном дворце, колонны дыма…
На следующий день, 14 ноября, несколько колхозников, бродя по колено в рыхлом снегу, валили в роще у Болотного молодые прямоствольные березы. Все работали молча и угрюмо: эта светлая, радостная роща была излюбленным местом отдыха и развлечений жителей районного центра. Болотовчане берегли здесь каждое деревце как зеницу ока — и для себя и для потомства… Чернявый быстроглазый мальчуган, помогавший взрослым в работе, на комле одной из сваленных берез обнаружил старый, вырезанный ножом и уже заросший, но четкий рисунок сердца. Он с удивлением спросил одного из взрослых:
— Дядя Семен, что это?
Дядя Семен взглянул на рисунок, разом воткнул в свежий пенек топор и почему-то высоко поднял глаза. Осмотрели рисунок и другие колхозники. Все они вдруг увидели любимую рощу, полную тихого света и яркой весенней зелени, и один из них ответил мальчугану ласково и грустно:
— Это, милый, сердце…
Мальчуган хорошо почувствовал в голосе старшего грусть — она была сродни его грусти, и спросил, сдерживая волнение:
— И зачем им сдались эти березы?
— Надо, милый, надо!
— А зачем? — упрямо повторил мальчуган.
— На кресты.
— На какие кресты?
— Для немцев…
— Для убитых? Которых вчера привезли?
— Для них.
— А что ж, тогда надо! — вдруг трезво рассудил мальчуган и посмотрел на взрослых, как равный на равных, хотя это и трудно было делать ему с высоты его роста.
Один из взрослых спросил, смотря в землю:
— Семен, может, хватит?
— Нет, вали еще, — грустно ответил Семен.
— Куда еще? Гляди, сколько навалили!
— Еще надо, — повторил Семен. — Что же, по-твоему, каждый день сюда ездить? Запасти надо.
