В избе было людно. Два человека в военной форме разбирали и чистили на столе станковый пулемет. "О, наш брат! — обрадовался Костя. — Видать, кадровики". Рядом с ними высокий сухощавый человек в очках, по виду учитель сельской школы, старательно укладывал свои вещички в охотничий рюкзак. Две девушки в простых городских костюмчиках шептались у окна, осматривая телефонный аппарат. Грузноватый парень в шоферском комбинезоне сидел у стола и громко рассказывал двум подросткам, как надо обращаться с ручной гранатой.
Из-за стола, в переднем углу, поднялся Степан Бояркин. Вся нижняя часть его сухого, болезненного лица была покрыта густой мыльной пеной.
— А-а, шатущий, явился? — сказал он строговато, но обрадованно. Шагай сюда! Что долго?
— Дела!… — ответил Хахай.
— Знаю твои дела! Небось Ксютка не отпускала?
Подойдя к столу, Хахай сообщил:
— Тут вот со мной один товарищ… — Оглянулся назад. — Иди сюда!
— Кто такой? — спросил Бояркин.
Смущаясь, Костя начал рассказывать о себе. Вокруг стола столпились партизаны. Степан Бояркин спросил:
— Документы имеешь какие?
— Э-э! — протянул Серьга. — Какие у него могут быть документы?
— Почему же? — обидчиво покосился Костя. — Документы имею при себе.
— Какие?
— Разные. Комсомольский билет имею.
— Покажи.
Костя смущенно оглянулся на партизан.
— Потерял? — усмехнулся Бояркин.
— А, ладно! — сказал Костя решительно.
Раскинув полы полушубка, он поднял подол гимнастерки и начал расстегивать брюки. Бояркин улыбнулся.
— Это в каком же ты месте документы держишь?
— Видишь где?
— Разбей тебя громом! — воскликнул Серьга и расхохотался, хватаясь за бока. — Вот упрятал!
Вокруг тоже захохотали.
— Чего ржете? — обиделся Костя. — Какой тут смех? У меня, может, никаких надежных мест больше не было! Тьфу, будь она проклята, эта пуговка!
— Ну ладно, ладно, — все еще улыбаясь, сказал Бояркин. — Иди вот к печке, отогрей руки. После достанешь. Я вот добреюсь, тогда и поговорим. Шагай к печке!
— Есть! — ответил Костя радостно и четко, как привык отвечать на службе.
Серьга и Костя примостились у печки. Вскоре подошел Бояркин. Выкинув из печки уголек, он закурил и придирчиво осмотрел документы Кости.
— Порядок! — сказал в заключение. — Давай обживайся. Скоро за работу. Тут у нас большое дело будет. По всем лесам собирается народ. Оружия нет?
— Не имею.
— Найдешь! — ободрил Бояркин и задумчиво добавил: — Да, скоро за дело!
В пустом сарае Ерофей Кузьмич ставил самогонный аппарат: гремел кадками, трубами, жестью. В доме уже три дня стоял крепкий хмельной запах барды. Алевтину Васильевну мутило от этого запаха, и она несколько раз посылала Марийку узнавать, как у отца подвигается дело. Каждый раз Ерофей Кузьмич молча встречал и провожал сноху, а тут спросил:
— Этот… лоботряс-то… дома?
— Где же ему быть?
— Пошли сюда.
Лозневой явился к хозяину растерянный, бледный. Оставшись один, он весь день сидел в горнице за подтопкой, как барсук в норе. Сунув в приоткрытые ворота тонкий висячий нос и клинышек татарской бородки, он коротко спросил:
— Звали, Ерофей Кузьмич?
— Иди сюда!
Лозневой осторожно вошел в сарай. Ерофей Кузьмич поднял голову из-за кадки.
— Не ушел?
— Куда мне идти, Ерофей Кузьмич?
— А куда тот?
— В лес куда-то.
— И ты бы шел вместе! Чего сидеть?
— Не могу я, — сдерживая подрагивающие губы, ответил Лозневой. Здоровье у меня плохое. Да и какие тут могут быть партизаны? Вон какая армия была — и ту разбили! Что партизаны могут сделать? Скоро уж зима… А начнется она — и все разбредутся сами. Все одно уж! Или в лесу погибать, или здесь!
— Ха! Тебе все одно! — Опираясь рукой о кадку, Ерофей Кузьмич поднялся на ноги. — А мне? Ты это соображаешь своей мозгой? Мне какой риск тебя держать, понимаешь? Тебя убьют — ты большевик…
— Я не большевик, — торопливо перебил Лозневой.
— Ну, с ними был. Все одно. А меня за какую-такую?
Ерофей Кузьмич хорошо понимал, что если Лозневой не ушел с Костей, то теперь никуда не уйдет, а значит, он в полной его власти. Теперь с ним можно было делать что угодно и разговаривать как угодно. Ерофей Кузьмич сказал резко, отрывисто:
— Уходи и ты! Вот и все!
У Лозневого затряслись плечи. Он упал на колени перед хозяином, начал хватать его за полы шубы.
— Ерофей Кузьмич! Дорогой! Не губи! Не гони! Куда мне?
— Стой ты! Чего ты… тут? Пусти!
— Не гони!… — шептал Лозневой, весь дрожа.
— Ну, встань, встань! — Ерофей Кузьмич присел на дрова. — Что же мне делать с тобой? Риск, ведь риск.
— Может быть…
— Все может быть! — резко перебил Ерофей Кузьмич. — Немец, он не будет тебе разбираться. Большевик — под пулю, прятал большевика — тоже…
Лозневой молчал, горбясь перед хозяином.
— Ну, вот что, — сказал наконец Ерофей Кузьмич более мягко. — Так и быть: похлопочу перед всем обчеством. Так и скажу: сохраню человека военного командира. Может, не выдадут. Может, пронесет господь. А ты с сегодняшнего дня мой племяш. Понял? Будешь глух и нем. Сможешь?
— Смогу, — шевельнул губами Лозневой.
