«Уважаемый Нестор Иванович! Командование Красной армии в моем лице призывает вас забыть прежние разногласия и обиды и перед лицом страшной белогвардейско — петлюровской опасности, объединить наши усилия в борьбе с контрреволюцией. А потому направляю вам, в качестве нашего к вам расположения, племянницу Главкома ВСЮР, генерала Антона Деникина — Полину Николаевну Деникину, задержанную нами во время рейда по тылам белых. Предвижу ваш вопрос — для чего конкретно она может понадобиться вам сия дама? Отвечаю. Вы предложите обменять её генералу Деникину на ваш выход из окружения, в котором оказались — с одной стороны генерал Слащёв, с другой Петлюра. Выход на юг, в направлении Одессы. Деникин, скорее всего, согласится. Однако вы ударите по деникинцам вместе с нами одним числом — 12 сентября. Вы под Уманью, мы со стороны Белой церкви, одним часом — ровно в 5 утра. Мы погоним белых так, что они забудут как их зовут. Но даже если Деникин не пойдет на сделку, мы заставим Главкома, на всякий случай, перебросить часть своих войск на юг, а значит совместный наш с вами удар будет более эффективным. Итак, 12 сентября, 5 часов утра. Смерть врагам революции, да здравсвуют трудовой рабочий класс и крестьянство! Вся власть Советам! Победа будет за нами!
С наилучшими пожеланиями, командующий 14 армией РККА
Анна провернула пальцем барабан револьвера, но не разобрала есть ли в нем патроны. Нужно подождать.
— Вы уже встречались с моим компаньоном ротмистром Бекасовым? — спросила она.
— Бекасовым? Хм. Да я, знаете ли… давайте выпьем.
Махно наконец выбрал зеленую плоскую бутылку, открыл зубами пробку, понюхал.
— Чистейшая, кажется, на имбире. Или вам французского вина? Здесь, смотрю, даже бургундское Пино Нуар имеется.
— Мне всё равно, привыкла и к крепким напиткам. Правда, некоторое время болела, в рот не брала, отвыкла.
— Болели? Я знаете ли, тоже иногда болею, при чем так, что аж голос пропадает. И тогда я оказываюсь в очень затруднительном положении. Публика ждет-с, а слов-то и нет, одни движения глаз, рук и всего тала.
— Вам наверняка часто приходится выступать, Нестор Иванович, ведь идеи анархо-коммунизма требую постоянного разъяснения массам.
— Да-а, очень часто, по дню два раза, а то и три. Стаканы, где же стаканы! Ах вот они, родимые.
Махно достал из шкафа два высоких фужера для шампанского, обдул. Один поставил напротив Анны, наполнил его прозрачным, вероятно, чищенным молоком, самогоном:
— Так, о чем мы? Ах да, о деле.
— Именно, — взяла бокал Белоглазова и пригубила пахучую жидкость.
Самогон был крепким, обжег язык. А Махно, не предложив чем-либо закусить, выпил сам целый фужер, крякнул, занюхал подвижным носом рукавом своей гимнастерки.
— Так вот, — сказала Анна, обмахивая рот рукой. — Бекасов вероятно вам уже пересказал якобы письмо комдива Егорова. Обоюдное наступление 13-го числа в 9 часов вечера, — специально изменила дату и время Анна.
Но Нестор Иванович на это не отреагировал. Даже бровью не повел. «Хорошо», — только и сказал он.
— План придумал начальник ООП Добровольческой армии полковник Куропаткин. Когда вы еще были комбригом 3-й Заднепровской бригады, наверняка с ним встречались.
— Кончено встречался. Давайте еще выпьем, — сказал разомлевший Махно. Самогон на него подействовал молниеносно и зубодробительно.
После второго фужера Нестор Иванович начал клевать носом, после третьего опустил голову на скрещенные на столе руки.
Анна доволокла до дивана, взгромоздила на кожаную обшивку.
— Благодарю, — заплетающимся языком произнес Нестор. — Жарко, дышать нечем.
