В пустыне искушение неистовствовать, бредить, эксцентрично вести себя для многих оказывается слишком велико. Там нет верховного поэта или путешествующего ollave, чтобы указать им на то, как они позорят имя поэзии своими выходками. Они же неистовствуют, словно блаженные, пока их бред не обретает черты профессиональной аффектации и пока поэзия не теряет вовсе поэтический, прозаический и просто разумный смысл. Странное преображение. В античные времена художники брали свои темы у поэтов, хотя имели право писать что душе угодно, в рамках разумного и в пределах заданного; потом, когда поэзия сдала свои позиции, художники стали писать строго по заказу или что придется и в конце концов дошли до экспериментов с чисто декоративной росписью. А теперь приступы безумия у поэтов находят оправдание в аналогичных живописных экспериментах в самых невозможных формах и палитре. Так Сачеверелл Ситвелл писал в "Vogue" (август, 1945):
И вновь мы впереди европейского искусства...
Он перечисляет модных художников и скульпторов и добавляет:
Нетрудно отыскать соответствующие работы поэтов. Дилан Томас, чьи тексты не менее абстрактны, чем творения современных художников... Ему даже нет нужды объяснять свои образы, ибо они не должны быть полностью поняты.
И дело не в том, что так называемые сюрреалисты, импрессионисты, экспрессионисты и неоромантики хранят некую великую тайну, прикидываясь безумными подобно Гвиону. Они хранят, увы, отсутствие тайны.
Теперь нет поэтических тайн, если, конечно, не считать тайной то, что недоступно обычным людям, лишенным поэтического слуха от рождения или в силу образования (чего не происходит разве лишь в диком Уэльсе). Эти тайны, даже "Работа Колесницы", могут быть предметом беседы в переполненном ресторане или кафе, и никого не поразит молния: грохот оркестра, звон тарелок и шум сотен голосов утопят дерзкие слова… в любом случае, никто не будет их слушать.
Если бы это была обыкновенная книга, я бы, наверное, поставил здесь точку, как собирался вначале, однако дьявол появлялся в ней, и он не оставит меня в покое, пока я не отдам ему должного. Среди поэтических вопросов, на которые я не ответил, был вопрос Донна: "Кто рассек ногу дьявола?" И дьявол, который отлично знает свои священные книги, смеется надо мной потому, что я слишком поверхностно отнесся к некоторым элементам видения Иезекииля о Колеснице и обошел молчанием единственную тайну, на которую в Западной Европе все еще взирают со страхом. Так что мне придется вернуться, хотя я и устал, к Колеснице и историческому значению Битвы деревьев, а также к поэтическим проблемам, поставленным в начале этой книги. Поэтическая принципиальность требует никогда не надувать дьявола, рассчитывая, что он удовлетворится полуответом или ложью.
Иезекииль видел Мужа на Престоле в ореоле радуги, семь цветов которой соответствовали семи небесным светилам, властвовавшим над неделей. Символами четырех светил были четыре спицы в колесах Колесницы: Ниниб (Сатурн) - спица середины зимы, Мардук (Юпитер) - спица весеннего равноденствия, Нергал (Марс) - летняя спица, Набу (Меркурий) - спица осеннего равноденствия. А как насчет еще трех небесных тел - Солнца, Луны и планеты Иштар (Венера), соответствующих Капитолийской троице и троице, которой поклонялись в Элефантине и Гиераполе? Напомню, что метафизическое объяснение этого типа троицы, принесенное в Рим орфиками, заключается в том, что Юнона была физической природой (Иштар), Юпитер - оплодотворяющим или оживляющим началом (Солнце), а Минерва - направляющей мудростью вне Вселенной (Луна). Но эта концепция не нравилась Иезекиилю, потому что она ограничивала функции Иеговы бездумным отцовством, и хотя Солнце фигурирует в его видении в качестве крыльев Орла, ни Луны, ни Иштар нет и в помине.
